Михаил Иванович Трепашкин - московский адвокат, бывший сотрудник КГБ и ФСБ. Эксперт Общественной Комиссии по расследованию взрывов домов в Москве и Волгодонске и событий в Рязани. Арестован 22 октября 2003 года, накануне заседания суда, где он планировал предъявить факты, которые могли дать основание утверждать о причастности спецслужб к организации взрывов жилых домов в сентябре 1999 года. Предлог для ареста - в его машине был обнаружен пистолет. Сам Трепашкин утверждает, что пистолет был подброшен. После незаконного задержания Трепашкин был помещен в пыточные условия: грязная камера 1,6х2 м, пытки голодом, холодом, лишением сна. 19 мая 2004 г. за незаконное хранение оружия и разглашение гостайны приговорен Московским окружным военным судом к 4 годам колонии-поселения, начиная с 1 декабря 2003 г. 4 ноября 2003 года бывшие политические узники, среди которых Елена Боннэр, Сергей Ковалев и Владимир Буковский, призвали Amnesty International признать Трепашкина политзаключенным.

понедельник, 31 декабря 2007 г.

Интервью с С. Доренко

Уважаемые посетители! Мы предлагаем вашему вниманию новые материалы в разделе "Видео". Это три части интервью с Сергеем Доренко. Ниже следует комментарий Михаила Трепашкина по поводу интервью.


"Каждый человек, обвиняемый в совершении уголовного преступления, имеет как минимум следующие права:

.....d. Допрашивать показывающих против него свидетелей или иметь право на то, чтобы эти свидетели были допрошены, и иметь право на вызов и допрос свидетелей в его пользу на тех же условиях, что и для свидетелей, показывающих против него;..." (ч.3 ст.6 Конвенции о защите прав человека и основных свобод).

"Военные судьи положили в основу обвинительного приговора сомнительные показания одного единственного свидетеля - полковника ФСБ РФ Шебалина В.В. и отвергли без какой-либо юридической мотивации не один десяток свидетелей защиты. И столько же отказались вызвать в суд".


Военное правосудие по моему делу я вполне обоснованно называю преступным и у меня есть для этого весьма серьезные юридические основания. Из-за политической ангажированности и по предварительному сговору между собой судьи Московского окружного военного суда и Военной коллегии Верховного Суда России вынесли заведомо неправосудный приговор по обвинению меня в совершении деяний, предусмотренных ч.1 ст.222 и ч.1 ст.283 УК РФ. Явно демонстрируя политическую окраску дела и заказ на преследование меня как адвоката потерпевших от подрыва домов в Москве, рассмотрение кассационной жалобы было назначено в два этапа и по датам взрывов: на 9 сентября (годовщина подрыва дома по ул.Гурьянова) и 13 сентября (годовщина подрыва дома на Каширском шоссе) 2004 года.

Ни один аргумент защиты о незаконности приговора судьями так и не был опровергнут. Они просто проигнорировали все доводы защиты и по договоренности с Главной военной прокуратурой, преступно фабриковавшей уголовное дело, не пропустили мои жалобы в вышестоящие инстанции.

Приведенная выше видеозапись показаний незнакомых мне в то время сотрудников УРПО ФСБ РФ Гусака А.И., Литвиненко А.В. и Понькина А.В., сделанная еще 20 апреля 1998 года, - это одно из доказательств того, что Патрушев Н.П. и некоторые другие руководители органов ФСБ РФ давно готовили в отношении меня провокацию за то, что я разоблачал их противоправные коррупционные дела. Но суд отказался принять эти видеопоказания 3-х свидетелей. Отказался он принять и письменные показания свидетеля Литвиненко А.В., полученные в соответствии с законно существующей процедурой в Лондоне и присланные в Россию (см.приложение). Такие показания мешали судьям исполнить заказ на мое незаконное осуждение. Зато они положили в основу обвинительного приговора показания полковника ФСБ РФ Шебалина В.В., который, будучи запуганным уголовным преследованием за реально совершенные преступления, согласился писать заведомо ложные доносы и давать ложные свидетельские показания.

Изложенное явно нарушает требования ст.6 Европейской Конвенции о защите прав человека и основных свобод. Надеюсь, Европейский суд по правам человека даст свою оценку российскому беспредельному правосудию.


М.И.Трепашкин
30 декабря 2007 года.

Ярлыки:

Заявление С.С. Наугольных

В Тагилстроевский районный суд города Нижнего
Тагила Свердловской области от
Наугольных Сергея Сергеевича, 1984 года рождения,
осужденного по ч.2 ст. 158 ч.2 УК РФ к одному году
шести месяцам лишения свободы в колонии -
поселении, содержащегося на участке колонии -
поселения при ФГУ ИК-13 г.Нижнего Тагила, 19 отряд,
начало срока 11.08.05 г., конец срока 10.02.2007 года,
л.д.14354.


З а я в л е н и е
касательно наложенных взысканий на Трепашкина М.И.

Город Нижний Тагил
19 мая 2006 года

Прошу данные, изложенные в данном заявлении, учесть по делу осужденного Трепашкина М.И. в качестве моих собственноручных показаний, так как явиться в суд лично по собственной инициативе мне затруднительно из-за нахождения под охраной в ФГУ ИК-13.

Мне известно, что взыскания на Трепашкина М.И. налагались незаконно по сфабрикованным материалам. При этом использовались лжедоносчики, которые по просьбе начальника отряда майора внутренней службы Головина А.Ю. писали так называемые «докладные» с заведомо ложными показаниями о якобы совершении Трепашкиным М.И. различных нарушений ПВР ИУ. В 19 отряде все знают, что такие осужденные, как Лисицын А.В., Исаков Ж.Т., Кашин П.А. и некоторые другие являются штатными лжедоносчиками для фабрикации правонарушений и наложения взысканий на неугодных лиц.

В частности, в отношении Трепашкина М.И., когда фабриковались якобы нарушения им режима, для написания ложных докладных начальник отряда майор внутренней службы Головин А.Ю. использовал следующих осужденных:

1) По событиям 17 декабря 2005 года осужденных Исакова Ж.Т., Захарова С.В., Кузьмина И.В. Их не было в момент досмотра Трепашкина М.И. на КПП (туда в силу сложившихся правил досмотра запускают лишь по одному человеку), но они по просьбе Головина А.Ю. написали явную ложь о том, что у Трепашкина М.И. якобы был обнаружен и изъят одеколон, которого у него никто на самом деле не обнаруживал и не изымал. Все, кто был в колонии-поселении на декабрь 2005 года знают, что Трепашкин М.И. приобрел в городе пробник духов или туалетной воды и, никуда его не пряча, спросил разрешения на его пронос в общежитие. Сотрудник отдела безопасности Каюда Р.И. не разрешил занести пробник на территорию колонии-поселения, забрал его с собой и вернул адвокату Трепашкина М.И. Об этом случае примерно через 10 дней узнал Головин А.Ю. и желая наказать Трепашкина М.И. за жалобы в адрес заместителя Генпрокурора РФ в УралФО Золотова Ю.М., сфабриковал материал о якобы обнаружении у него на КПП (еще до захода на КПП) одеколона. Так как мы все проживали компактно и вопрос наложения взыскания на Трепашкина М.И. обсуждался среди осужденных, я был осведомлен и происходящем (как и многие другие).

Я знаю, что в тот день, 17 декабря 2005 года, Трепашкин М.И. был в городе и вместе проходил КПП с осужденным Рожиным Д.И., с которым я поддерживал приятельские отношения и он мне рассказал о всем происходящем в тот день с Трепашкиным М.И., что он покупал и как обращался с просьбой пронести пробник;

2) По событиям 11 января 2006 года для написания ложных докладных начальник отряда Головин А.Ю. использовал осужденных Лисицына А.В. и Кирьянова С.М.

Этот инцидент тоже обсуждался в отряде между осужденными как пример безответственного беспредела со стороны начальника отряда Головина А.Ю. Трепашкина М.И. больного посадили в ШИЗО за то, что он обратился за медпомощью к врачу.

Практически все в 19 отряде на тот момент знали, что при разговоре Трепашкина с врачом были Рожин Д.И., Ишуков В.П., Крючков С.Л. и Молоков В. Осужденных Лисицына и Кирьянова там не было, но они по просьбе Головина А.Ю. написали заведомо ложные докладные, чтобы Трепашкин М.И. якобы кричал на врача и выходя громко хлопнул дверью.

Путем обмана ложную докладную Головин А.Ю. заставил написать Крючкова С.Л., который только что прибыл в колонию-поселение и не понимал, что происходит. Когда Крючков С.Л. узнал, что за ложные показания может быть уголовная ответственность и что из-за этой докладной Трепашкина М.И. незаконно поместили в ШИЗО, Крючков С.Л. просил у начальника отряда обратно свою докладную, но тот ему отказал. Крючков сам рассказал мне о том, что в действительности происходило в тот день в кабинете врача, а именно: Трепашкин не кричал и не хлопал дверью, вел себя предельно корректно.

3) По беседе с прокурором 26 января 2006 года использовались ложные докладные Лисицына А.В., Кашина П.А. и Зверева А.В., которые записали, что Трепашкин использовал в ходе беседы нецензурные выражения. В действительности Трепашкин М.И. беседовал с прокурором Фирсовым О.В. за закрытой дверью (так бывает всегда при беседе с представителем прокуратуры), через которую ничего не слышно. Все трое написали ложные докладные по просьбе того же Головина А.Ю.

Все осужденные участка колонии-поселения при ФГУ ИК-13 уверены, что в отношении Трепашкина М.И. организованы преследование и сфабрикованы материалы для наказания, чтобы сделать из него злостного нарушителя и поменять режим содержания.

Со всей ответственностью за свои слова свидетельствую, что в ФГУ ИК-13 начальник отряда Головин А.Ю. организовал травлю не только Трепашкина М.И., но и тех, кто выражает солидарность с ним и ведет борьбу с нарушением законов и прав осужденных. Также могу свидетельствовать, что начальник отряда Головин А.Ю. неоднократно выбрасывал заявления, жалобы и обращения в различные инстанции (вместо того, чтобы отправить их как требует Федеральный закон) не только Трепашкина, но также Рожина Д.И. и мои.

Мы неоднократно обращались с просьбой о проверке фактов произвола Головина А.Ю., но Нижнетагильская прокуратура по надзору за исполнением законов в ИУ всячески скрывает это.

Данное заявление я не направляю по почте, т.к. оно может быть также выброшено, а передаю его лично Трепашкину М.И. для использования в судах в порядке ст.399 УПК РФ, если не будет обеспечена возможность лично явиться в суд и там дать показания.

Прошу рассматривать данное заявление как собственноручные показания.

Об ответственности за заведомо ложные показания я ознакомлен, ибо имею юридическое образование.

(подпись) Наугольных С.С.
19 мая 2006 года.

Ярлыки:

суббота, 29 декабря 2007 г.

Показания свидетеля Варлакова С.Н., данные в суде

Тагилстроевский районный суд
от осужденного Варлакова Сергея
Николаевича по ч.2 ст.264 УК РФ к 3
годам лишения свободы с
отбыванием наказания в колонии-
поселении, начало срока 11.08.2004,
конец срока 10.08.2007 (колония-
поселение при ФГУ ИК-13).


Показания, данные в суде, свидетеля Варлакова С.Н.
(тезисно, в письменном виде для приобщения к материалам дела)

1. Я отбываю наказание за ДТП, т.е. за преступление, совершенное по неосторожности - ч.2 ст.264 УК РФ, являющееся преступлением средней тяжести. До ДТП являлся сотрудником уголовного розыска.

2. По приговору Тугулымского районного суда от 11.08.2004 года, осужден по ч.2 ст.264 УК РФ к 3 годам лишения свободы с отбыванием наказания в колонии-поселении и лишением права управлять транспортным средством на 2 года.

На основании п.«а» ч.1 ст.58 УК РФ лицам, осужденным за преступления, совершенные по неосторожности, отбывать наказание назначается в колониях-поселениях.

3. Администрацией ФГУ ИК-13 мне меняли режим колонии-поселения на общий режим через Тагилстроевский районный суд.

4. Режим мне меняли дважды по надуманным основаниям 28.07.2005 и 12.12.2005 г. Тагилстроевским районным судом. Заседания проходили без меня, без моего уведомления мне вменяли в нарушение деяния которые не имели в действительности места и не являются правонарушением вообще. Грубо нарушена ч.2 ст.54 Конституции РФ.

Кассационным определением Свердловского областного суда оба постановления были отменены. Я целый год по данным постановлениям провел в камерной системе ПФРСИ ФГУ ИК-13 с 30.07.2005 по 26.02.2006 и с 10.07.2006 по 31.07.2006 г.

5. Никаких нарушений мною допущено не было. Когда, как и кем я был признан злостным нарушителем, я не знаю, до меня ничего не доводили и ни с чем не знакомили. Нуждаюсь в лечении и обследовании.

6. В судебном заседании 11.12.2006 г. для меня впервые озвучили, что по «вменяемым» мне нарушениям как недобросовестное отношение к обязанностям дежурного по камере ШИЗО 14.07.2005 г., имеются «докладные» осужденных Лисицына А.В. и Радзевича А.А. Что содержится в этих докладных, мне неизвестно, сам я их не видел. Знаю Лисицына А.В., знаю, что он осужден за тяжкие преступления и писал ложные докладные на Андреева Дмитрия, Морой Степана, Трепашкина М.И. по указанию сотрудников администрации.

7. На мой взгляд, это были ложные доносы.

8. Лисицына я знаю, он работал завхозом ШИЗО ФГУ ИК-13, но к нам в камеру он никогда не заходил и не проверял у нас ни порядок, ни исполнение обязанностей. Кто такой Радзевич, я вообще не знаю. Лисицын писал докладные по указанию администрации зачастую с ложными сведениями (сам был свидетелем его извинений за ложные докладные на Морой Степана).

9. Мне неизвестно содержание докладных, меня с ними не знакомили.

10. Да, писались ложные докладные на Морой Степана, Андреева Дмитрия, Фролова Игоря, Трепашкина Михаила Ивановича. Со слов Лисицына А.В., будучи допрошенным в суде, он показал, что писал много ложных докладных на Трепашкина, но о чем писал, он не помнит и подтвердить в суде ничего не смог. Сам он никогда не присутстсовавал при «нарушениях», а писал все по просьбе сотрудников администрации и с их слов.

11. Да, мне известно, что фельдшер медчасти ФГУ ИК-13 Миронов составил ложные документы о нарушениях режима Трепашкиным М.И. А потом, осознав творимый беспредел, уволился из колонии.

12. Да, ряд заявлений и жалоб не дошли до адресатов. Потерялись как бы.

13. Это нарушение ч.1 ст.50 Конституции России, гласящей:

«Никто не может быть повторно осужден за одно и то же преступление». Не исполняется определенное приговором суда помещение в условия «режима колонии-поселения». А вместо этого за придуманные деяния (нарушения режима), которые не образуют даже состав правонарушения, нас помещают в условия общего режима, словно мы осуждены за тяжкие и особо тяжкие преступления. Мы подвергаемся двойному наказанию: по приговору суда, а затем без приговора администрацией колонии. Это беспредел!

14. Да, с Трепашкиным М.И. я совместно отбываю наказание на так называемом «участке колонии-поселения». При мне он никогда матом не ругался, всегда корректен в своих речах и высказываниях, вежлив и культурен. Всегда чувствуется грамотный дипломатический подход во взаимоотношениях и высказываниях, высокая культура и ответственность в сказанном.

15. Я считаю (замечу, что и многие другие осужденные, с которыми я общаюсь, именно так считают), Трепашкин не может отрицательно влиять на других осужденных. Михаил Иванович пользуется большим авторитетом, уважением и доверием осужденных как грамотный специалист-правовед, юрист, адвокат с высоким профессиональным знанием законов и конституционных прав граждан, включая прав осужденных на пересмотр их дел и человеческие условия пребывания в местах лишения свободы. К нему все обращаются за консультациями и помощью.

16. Ничего плохого и вообще отрицательного о личности Трепашкина Михаила Ивановича я сказать не могу. Только положительное. Я на своем личном примере увидел, как создается отрицательная атмосфера вокруг человека в ИК-13, как необоснованно признают «злостным нарушителем» без каких-либо нарушений вообще, как действует «субъективно желаемый» подход администрации ФГУ ИК-13 к конкретному неугодившему осужденному.

17. Меня ни с какими нормативными актами о существовании такой формы, как «докладная», не знакомили. Каким нормативным актом предусмотрены эти лжедоносы, мне неизвестно. Я юрист по образованию и могу сказать, что ни одним законом Российской Федерации такая форма доносов – «докладная» осужденного начальнику, не предусмотрена. За написание ложных докладных лица, их написавшие, ответственности не несут. Об ответственности за ложь их авторов не предупреждают и содержание докладных никто никогда не проверяет. Насколько мне известно, ни одним нормативным актом «докладные» не предусмотрены.

Написано собственноручно.

Варлаков С.Н. (подпись)

Ярлыки:

Заявление осуждённого С.Л. Крючкова

В Тагилстроевский районный суд города Нижнего
Тагила Свердловской области
от осужденного Крючкова Сергея Леонидовича, 16.10.69
г. рождения, по статье 158 ч.2 УК РФ, начало срока
19.11.05 г., конец срока 24.09.2006 г.


З а я в л е н и е

Прошу при рассмотрении материалов по жалобе осужденного Трепашкина М.И. о незаконности наложения на него взыскания дисциплинарного характера от 17.01.06 г. – водворения в ШИЗО на трое суток учесть мои показания, так как я присутствовал при разговоре его с рачом ИК-13 11 января 2006 года в 8 часов 10 минут.

Побудило меня написать это заявление то, что Трепашкин М.И. не допускал никакого невежливого обращения в адрес врача, он обратился за мед помощью, а его незаконно, по оговору, поместили на 3 суток в ШИЗО.

Я прибыл этапом в ФГУ ИК-13 9 января 2006 года и помещен в здание ШИЗО на территории зоны. 11.01.06 г. я был переведен в карантин колонии-поселения при ФГУ ИК-13. Так как на момент моего прибытия в колонию-поселение там не было оборудованного медпункта, врачи осуществляли прием больных в комнате карантина. В карантине на этот момент находились я, осужденные Ишуков В.П. и Молоков В.

11 января 2006 года в 8 часов 10 минут в комнату, которую использовали под карантин, пришел фельдшер Миронов, который сказал нам выйти и ждать до конца приема больных в коридоре. Мы вышли. Возле двери стояли Трепашкин М.И. и Рожин Д.И. Молоков В. на костылях прошел в столовую и сел на табурет. При этом ему было видно, что происходит в коридоре. А я и Ишуков стояли в коридоре между нашей комнатой и столовой, почти рядом с входом в комнату, где проживал Трепашкин.

Мы видели, как в комнату карантина постучал и зашел к врачу Трепашкин. Он пробыл там минуты 2-3 и вышел. Рожину Д.И. он пожаловался, что врач отказал ему в медпомощи: «Отказывается меня лечить». Потом повернулся вслед за входящим в кабинет Рожиным Д.И. и сказал, что будет жаловаться прокурору. После этого он попытался закрыть дверь, но так как был выдвинут ригель замка (чтобы не срабатывала защелка), дверь издала лязг, но не захлопнулась плотно. Трепашкин пошел в нашу сторону и открыл дверь в свою комнату. В это время выскочил врач и громко крикнул Трепашкину, чтобы он вернулся. При этом он сказал: «Ну и жалуйся! Все равно вас лечить никто здесь не будет!». Рожин Д.И. тоже вышел вслед за врачом из кабинета. Трепашкин, возвращаясь к врачу, сказал: «Я нуждаюсь в медпомощи, так как гниет экзема в паху и я не знаю, чем болен. Я же пришел к врачу, не к слесарю». Сказал он это спокойно, не крича, хотя и расстроенным тоном. В ответ врач кричал: «А я не врач, я – слесарь!». Трепашкин М.И. сказал: «Ну извините, я записывался к врачу и надеялся на помощь». После этого Рожин Д.И. и врач (чуть позже я узнал, что его фамилия Миронов и он – фельдшер) зашли в кабинет, а Трепашкин прошел в свою комнату.

При нахождении Трепашкина в кабинете криков оттуда не слышалось, хотя дверь плотно не закрывалась, да и стояли мы недалеко. Невежливого обращения в адрес врача Трепашкин не допускал.

На следующий день меня, Молокова и Ишукова вызывал поочередно начальник отряда майор внутренней службы Головин А.Ю. и спрашивал, что происходило утром 11.01.06 г. в карантине во время приема врача. Я рассказал, как все происходило. Головин А.Ю. сказал, что врач не ричал и речь идет о Трепашкине, что уже написаны докладные, что он кричал и хлопнул дверью. Дал мне прочитать некоторые фразы из докладных, которые подтверждают его слова. И к тому же сказал, что Трепашкин якобы сам признается, что назвал врача «слесарем». Головин сказал, что мы (осужденные) обязаны писать докладные. И в интересах отряда и всех осужденных нужно написать докладную, что Трепашкин кричал в присутствии сотрудника администрации, а выходя из кабинета громко хлопнул дверью. Я находился только второй день в ФГУ ИК-13, поэтому не стал спорить с начальником отряда и под его диктовку написал ложную докладную на имя начальника колонии Золотухина С.С., что 11.01.06 г. в 8 часов 10 минут осужденный Трепашкин громко кричал в присутствии сотрудника администрации, «выходя из кабинета громко хлопнул дверью». Я расписался и поставил дату. Начальник отряда Головин А.Ю. прочитал докладную и предложил дописать в конце: «Прошу Вас принять меры дисциплинарного характера». Я понял, что из-за ложной докладной могут наказать человека (я тогда даже не знал, кто такой Трепашкин и о его конфликтах с руководством колонии) и захотел забрать докладную обратно. Начальник отряда выхватил ее у меня, сказав, что я могу идти и все будет нормально. Чуть позже я узнал, что по ложным докладным, в том числе и по моей, а также по ложному рапорту врача Трепашкина отправили в холодное ШИЗО. Причем, осужденных Лисицина и Кирьянова во время приема врача вообще не было. Они написали явную ложь.

Я переживал о случившемся и неоднократно просил начальника отряда Головина А.Ю. вернуть мне ложную докладную обратно. Но он ответил, что она уже приобщена к личному делу.

В апреле 2006 года я рассказал помощнику прокурора Фирсову О.В., что по просьбе начальника отряда Головина А.Ю. я написал ложную докладную, что Трепашкин якобы кричал и хлопнул дверью. По этой докладной Трепашкина отправили в ШИЗО. Я сказал, что хотел бы получить докладную обратно, но начальник отряда н отдает ее. Фирсов О.В. коротко записал сказанное мной, а потом завил, что если я расскажу, как все было в действительности, то мне нужно будет объясняться, почему я решил поменять показания. Разговор носил какой-то угроржающий тон, чтобы я не отказывался от ложной докладной, написанной под диктовку Головина А.Ю.

Я знаком с положениями об ответственности за дачу ложных показаний, поэтому решил рассказать правду.

Данное заявление я не отправляю, а передаю осужденному Трепашкину М.И. для использования в суде.

Осужденный (подпись) Крючков С.Л.
14 мая 2006 года.


Комментарий: Это заявление было приобщено к материалам дела по обжалованию незаконно наложенных на меня взысканий. Сам Крючков С.Л. рвался в судебное заседание для дачи показаний. Но его в июле 2006 года в срочном порядке (за неделю оформив документы и протащив их через суд!) отпустили по УДО и отправили домой в Кировскую область, чтобы он не появился в суде. А «объективный» судья Ильютик Д.А. в судебном решении вообще не упомянул про показания Крючкова С.Л. Вот таково у нас современное правосудие! Заказное. И судьи заказные. Особенно по политическим делам.

М.И.Трепашкин

Ярлыки:

среда, 19 декабря 2007 г.

Михаил Трепашкин действительно предупреждал Литвиненко

В ноябре прошлого года в Лондоне был убит диссидент, автор нескольких книг, разоблачающих творимые нынешней российской властью беззакония – Александр Литвиненко. Недавно мне стал известен документ, помогающий пролить свет на предысторию этого преступления и его заказчиков.

В мои руки попало письмо, адресованное Александру, с предупреждением об угрозах в его адрес со стороны его бывших сослуживцев. Автор письма – недавно вышедший из тюрьмы политический заключенный Михаил Трепашкин. Письмо было написано в декабре 2002 года. В нем говорится буквально следующее (цитирую с незначительными сокращениями, не влияющими на смысл текста):

«Во-первых, Шебалин (Шебалин В. В. – бывший заместитель начальника 7-го отдела УРПО ФСБ РФ – Е. М.) собирает информацию на всех твоих родственников и близких знакомых. Открытым текстом он заявил, что их всех перебьют (в письме используется более крепкое выражение, которое не привожу по соображениям культурности – Е. М.). При этом он мне сказал (как бы предупредил), что это сделает не он лично, а его знакомые. Он всегда, когда начинает чем-то заниматься лично, предупреждает, что это делает якобы не он. Об этом мне известно прямо со слов Шебалина.

Во-вторых, примерно месяц-полтора назад в США вылетела из Москвы одна женщина (фамилию ее я пока не знаю), родственница одного измайловского авторитета. Кто ее направил, я могу лишь догадываться. Ей поставлена задача: узнать все о месте проживания Фельштинского (Фельштинский Ю. В. – историк, совместно с А. Литвиненко написал книгу «ФСБ взрывает Россию» – Е. М.) в Бостоне, чтобы потом направить туда киллера или вызвать его на встречу под предлогом сообщения интересной информации и убрать. Эта информация получена из источника, заслуживающего доверия.

Почему-то меня предупредили, что если я сообщу эту информацию тебе, то на меня будет очередной наезд со стороны ГВП (Главной Военной прокуратуры – Е. М.)».

Впоследствии власти постарались сделать все, чтобы поставить под сомнение достоверность изложенной в письме информации. Так, 1 декабря 2007 года в передаче Н. Николаева по ТВ представитель властей – господин С. Н. Абельцев (заместитель председателя комитета Госдумы по безопасности) в ответ на заявления М. И. Трепашкина о том, что он заранее в 2002 году предупреждал Литвиненко о готовящемся уничтожении его и близких, бросил фразу: «Трепашкин это говорит потому, что Литвиненко мертв и подтвердить некому». Однако достоверно известно, что это письмо является подлинным. Оно было привезено из-за границы корреспондентом «Нью-Йорк таймс» Дэвидом Новаком, который может подтвердить факт получения письма.

В связи с вышеизложенным возникает ряд вопросов:

1. Была ли установлена личность вышеупомянутой неизвестной женщины, и если нет, то почему? Интерес к «делу Литвиненко» в настоящий момент в мире огромен. Однако про эти события, происходившие всего каких-то пять лет назад, практически никто не вспоминает.

2. Был ли допрошен В. В. Шебалин на предмет подлинности его слов, цитируемых в письме? Если слова подлинны (а лично я в этом не сомневаюсь), то их нельзя расценивать иначе как угрозу, что само по себе может стать предметом судебного разбирательства, так как предусмотрено Уголовным кодексом. Кроме того, следует выяснить, остались ли эти угрозы только словами или были подкреплены конкретными практическими действиями, направленными против Литвиненко, Фельштинского и их близких. Факты указывают на то, что высказывания Шебалина не были пустыми словами – тот же М. И. Трепашкин в статье «Агенты хотели, чтобы я предал Литвиненко», опубликованной в газете «The Times», пишет, что к нему самому неоднократно обращались бывшие коллеги Литвиненко с предложением помочь установить слежку за ним и за Юрием Фельштинским. Трепашкин, естественно, немедленно предупредил своего друга о грозящей ему опасности, но вскоре после этого сам оказался в тюрьме по надуманному обвинению (вот вам и «очередной наезд» – все, как и писал Трепашкин). Кроме того, насильственная смерть Литвиненко уже сама по себе заставляет относиться серьезно к любым сообщениям об угрозах или даже просто недоброжелательных замечаниях в его адрес – любое из них может являться той самой ниточкой, которая и приведет к убийце. Лично мне, тем более после прочитанного, трудно поверить, что ФСБ не предпринимала никаких действий, чтобы устранить слишком уж активного оппозиционера, которому к тому же было очень многое известно о ее незаконной деятельности.

На мой взгляд, обнародование данного письма весьма существенно для расследования убийства А. Литвиненко. Кроме того, М. И. Трепашкин публично и абсолютно бездоказательно был обвинен во лжи. В Интернете даже появилась заметка о том, что на передаче с Николаевым 1.12.2007 г. якобы Абельцев «дал по мордам» Трепашкину. Что ж, публикация письма, полностью разоблачающего клевету Абельцева, является достойным «ответным ударом» – ударом в первую очередь по доводам ФСБ о своей якобы непричастности к убийству Александра Литвиненко.

Елена МАГЛЕВАННАЯ

Ярлыки: ,

Михаил Трепашкин на Эхо Москвы


С.БУНТМАН: Мы начинаем нашу программу «Народ против…», и сегодня у нас в гостях Михаил Трепашкин. Здравствуйте, Михаил Иванович.

М.ТРЕПАШКИН: Здравствуйте.

С.БУНТМАН: Я вас поздравляю с освобождением.

М.ТРЕПАШКИН: Спасибо.

С.БУНТМАН: Вы как-то сразу чуть-чуть посмотрели на меня тревожно.

М.ТРЕПАШКИН: Да, пока чувство еще не прошло.

С.БУНТМАН: Понятно, да. Уже ведь раз было как-то так… Вот все напоздравлялись, а потом вдруг все отъехало назад. Вот сейчас у вас такой тревоги нет?

М.ТРЕПАШКИН: Сохраняется. Особенно после того как депутат нынешней ГД Абельцев Сергей Николаевич пообещал на следующий год снова обеспечить «одиночку».

С.БУНТМАН: Он депутат прошлой Думы. У нас же выборы прошли!

М.ТРЕПАШКИН: А, тогда я отстал от жизни. Это было 1 декабря. Вот что значит изоляция.

С.БУНТМАН: У нас выборы прошли, так что там много разных результатов. Ну, может, вполне и не будет его там. Как мне говорили, скорее всего не будет.

М.ТРЕПАШКИН: Дай бог.

С.БУНТМАН: Ну ладно, это мы еще посмотрим. Я хочу представить других участников передачи. Это Александр Первачев – адвокат. Здравствуйте.

А.ПЕРВАЧЕВ: Здравствуйте.

С.БУНТМАН: Добрый день. Это член клуба слушателей «Эха Москвы». Вы можете зайти на первую страничку нашего сайта, кликнуть, заполнить анкету небольшую и стать членом клуба. И тоже юрист Дмитрий Харитонов. Здравствуйте, Дмитрий.

Д.ХАРИТОНОВ: Здравствуйте.

С.БУНТМАН: У нас еще будут три члена клуба – из Санкт-Петербурга, из Перми и из Таллинна. Так что у нас представлена Европа в достаточном виде. Я бы хотел, чтобы мы с вами буквально сразу бы проголосовали. Вы знаете, у меня написано – вот я сначала слушателям задам, потом задам Михаилу Ивановичу, и пойдет наш разговор. Слушателям я задам следующий вопрос. Давайте мы попробуем сейчас проголосовать. И вот на какой вопрос я бы попросил вас ответить. Вы считаете ли – я знаю, мнения есть разные, - Михаила Трепашкина политзаключенным? Если вы считаете Михаила Трепашкина политзаключенным, вы звоните по телефону 660 01 13. Если вы не считаете его таковым – 660 01 14. Итак, у нас сейчас пойдет голосование. Ну вот я его и запускаю. Голосование пошло.

ГОЛОСОВАНИЕ

С.БУНТМАН: Итак, считаете ли вы Михаила Ивановича Трепашкина политзаключенным? Если считаете, тогда звоните 660 01 13. Если не считаете – 660 01 14. Ну и естественно, если вы звоните по этим телефонам не из Москвы, то вы прибавляете все полагающиеся для этого случая коды. Михаил Иванович, прежде чем дать слово участникам нашей передачи, - вы сами каковым себя считаете?

М.ТРЕПАШКИН: Я считаю себя незаконно осужденным.

С.БУНТМАН: Вот что значит юрист. На глазах у двух юристов тут же от оценок таких общественных сразу отказывается.

М.ТРЕПАШКИН: Да, с учетом того, что мне было заявлено еще надзирающим прокурором, что состава преступления в моих действиях нет, но вы все равно будете осуждены, потому что есть заказ сверху, чтобы тебя как адвоката отстранить от участия в деле по подрыву домов, можно предположить… если милиции сказать – «да, я считаю себя политзаключенным».

С.БУНТМАН: Да, вы считаете себя политзаключенным. Ну тогда, пожалуйста, пока у нас идет еще 50 секунд голосование, сколько процентов наших слушателей и зрителей считает вас политзаключенным, пожалуйста, кто начнет? Дмитрий, пожалуйста, ваш вопрос.

Д.ХАРИТОНОВ: Ну, я могу согласиться с Михаилом Ивановичем, что он является незаконно осужденным по политическим мотивам, то есть политзаключенным.

С.БУНТМАН: Ну хорошо, и вопрос сразу задайте. Вопрос по тому, и чем занимался Михаил Иванович, и по чему хотите.

Д.ХАРИТОНОВ: Да, я хотел задать такой вопрос. Вы в свое время работали в органах безопасности, и насколько я знаю, в 96-м году, по-моему, вы оттуда ушли. И в 98-м году потом была памятная пресс-конференция, где участвовал Литвиненко, и хотелось бы узнать, с чем связан ваш уход – два вопроса – из органов безопасности, и как вы связаны с Литвиненко, почему вы принимали участие в этой пресс-конференции?

С.БУНТМАН: Хорошо. Одну секунду. Я только объявлю, чтобы сразу сказать, результаты голосования. Позвонило очень много людей, спасибо всем. 91,3% считает, что Михаил Иванович – политзаключенный, и 8,7% придерживаются противоположного мнения. Спасибо всем, кто голосовал. У нас будет еще одно голосование очень важное в конце передачи, а сейчас пожалуйста, Михаил Иванович, на вопросы Дмитрия ответьте.

М.ТРЕПАШКИН: В органах безопасности я прослужил более 20 лет, уволился в 1997 году, за штатом я находился с 1995 года, два года шло судебное разбирательство. Прежде всего, это было связано с тем, что по указанию руководства было приказано поймать с поличным при вымогательстве. Ушел я добровольно-принудительно, написав сразу о причинах ухода в письме Борису Николаевичу Ельцину. Это было 5 мая 1997 года. А негативных процессах, которые происходят в ФСБ…

С.БУНТМАН: Письмо получено, и самое главное – это как, это ваше уже общественное деяние или так полагается – президенту писать?

М.ТРЕПАШКИН: Да нет, это был крик души. Потому что два года шло судебное разбирательство вместо 10 дней. И там очевидно все было, но надо было… какие-то амбиции взыграли, я так полагаю. После увольнения я подал в суд. У меня был суд в отношении трех генералов армии – это Барсуков Михаил Иванович, бывший директор ФСБ РФ, Ковалев Николай Дмитриевич – действующий в то время директор ФСБ, и начальник Управления собственной безопасности того времени – Патрушев Николай Платонович. Мне инкриминировали то, что я задерживая чеченских боевиков, злоупотребил служебным положением.

С.БУНТМАН: Ну, это, в общем… ну, знаете, как у нас задерживают. А может, вы лютовали – сразу, боевик, не боевик, самое главное – мордой в снег или в грязь и давай…

М.ТРЕПАШКИН: Если признаться честно, я ни до одного из них не дотронулся. Я был просто организатором и руководителем этой операции, и насколько мне известно, их задержали с поличным, и никаких мер физического воздействия к ним применено не было. И этот вопрос даже не ставился. Ставился вопрос, что я не имел права выезжать и их задерживать, когда они требовали с банка 1,8 млрд рублей и 30 тысяч долларов с одного из банкиров.

Д.ХАРИТОНОВ: И чем там дело кончилось?

М.ТРЕПАШКИН: Я уволился, подал в суд. Суд я выиграл и ушел в налоговую полицию работать начальником следственного отдела Управления федеральной налоговой полиции МО, и тут до меня дошло, что в отношении меня готовилась акция физического насилия со стороны Управления разработки преступных организаций.

С.БУНТМАН: Что это за управление?

М.ТРЕПАШКИН: Это было создано ФСБ РФ в 1997 году, возглавлял его генерал Хохольков Евгений Георгиевич, насколько мне известно. Я с ним однажды встречался, он впечатление нормальное произвел, но, опять же, он сказал, что уже есть распоряжение сверху – тебя все равно уволят. Залез не туда, куда надо. Поскольку вместе с задержанными – я, кстати, не оговорил это, - вместе с этими задержанными боевиками оказались высокопоставленные офицеры Генерального штаба, МВД, там было задействовано также и ФСБ, потому что в банке была обнаружена штатная закладка ФСБ, с помощью которой узнавали оборот этого банка. Использовалась техника и тому подобное. Эти деньги шли потом на закупку оружия. Конечно, поскольку я видел все это, поэтому я и стал противодействовать. И тем не менее, работая в налоговой полиции, я узнал, что готовится акция физического насилия. 3-4 октября 1998 года произошло мое знакомство с Литвиненко, Понькиным, Шабалиным и другими сотрудниками Управления по разработки преступных организаций, которых я до этого не знал. И они, в принципе, меня знали только заочно, по документам. Они объяснили причину, что конкретные действия – что нужно было проломить мне голову и забрать документы, и причину – что я якобы сужусь с руководством ФСБ, - этого не должно быть.

С.БУНТМАН: По определению не должно быть?

М.ТРЕПАШКИН: Да, так было сказано – по определению не должно быть. К сожалению, те документы, которые им дали как обоснование для этой акции, мне не удалось добыть. Их сразу же спрятали. Я их мог через суд пропустить и доказать их полную фабрикацию.

С.БУНТМАН: Да. Ну, мы еще будем возвращаться к этому по ходу дела. Здесь есть те вещи, которые известны достаточно, и которые неизвестны.

М.ТРЕПАШКИН: Если можно, два слова. Известная пресс-конференция 1998 года, и я тут был приглашен в качестве предполагаемой жертвы, чтобы рассказать общественности, за что им была дана команда применить ко мне физическое насилие. А почему-то многие путают, и часто звучит, что я так же, как и все другие сотрудники, разоблачал ФСБ в том, что они готовили убийство Березовского. Он так же, как и я, проходил по одному делу в качестве предполагаемой жертвы.

С.БУНТМАН: То есть вы оба, уточняем, тогда были предполагаемыми жертвами?

М.ТРЕПАШКИН: Да, там были и другие.

С.БУНТМАН: Были и другие?

М.ТРЕПАШКИН: Да, там были другие.

С.БУНТМАН: А кто?

М.ТРЕПАШКИН: Джабраилов.

С.БУНТМАН: И Джабраилова мы слышали, да.

М.ТРЕПАШКИН: А остальные не были озвучены, но они есть в материалах дела. Там не один десяток.

С.БУНТМАН: Пожалуйста, Александр.

А.ПЕРВАЧЕВ: Я хочу поздравить Михаила Ивановича с таким событием знаменательным, что он вышел. Во-первых, мы очень все рады…

С.БУНТМАН: Тоже мне – народ против…

А.ПЕРВАЧЕВ: Да нет, ну знаете, Сергей Александрович, здесь, наверное, такое знаменательное событие, потому что это первый политзаключенный в новейшей истории России, который вышел живым и здоровым, потому что в основном все уходили только туда и уходят, а вот первый человек, который вышел. Слава богу. Михаил Иванович, у меня такой вопрос. А вот к вашему положению относились и относятся ваши бывшие сослуживцы, те, кто сейчас служит? Вопрос не провокационный, конечно, просто очень интересно. Вот на протяжении всего периода – то, что с вами пертурбации были с заключением, с осуждением, с подбросом оружия на трассе питерской…

С.БУНТМАН: Подброс, вы считаете, можно говорить? Потому что это суд отменил.

А.ПЕРВАЧЕВ: Да, конечно.

М.ТРЕПАШКИН: там очевидно доказано.

А.ПЕРВАЧЕВ: Решение суда имеет место быть, да.

М.ТРЕПАШКИН: Мне хотелось бы в этой связи что отметить – конечно, те, с кем я когда-то работал, знали, и как я работаю, во имя чего я работаю, знали, что моя деятельность была прежде всего направлена в интересах людей, а не продажных коррумпированных чиновников, и отношение такое же было и в период службы в КГБ СССР, и затем, когда я перешел в Федеральную службу безопасности РФ по контракту. Отношение тех коллег всегда было положительным. На суд было вызвано более 35 человек из числа бывших моих сотрудников. Ни один из них мне не дал плохую характеристику, ни один из них не назвал ни одного отрицательного момента. В том числе среди них было порядка 5 генералов действующих и уже уволенных в запас. Что касается периода отбывания… после того, как меня привлекли к ответственности, ветераны органов безопасности написали письмо-обращение с просьбой пересмотреть вот эти материалы и внимательно отнестись, потому что видна явная фабрикация. После того, как меня отпустили по условно-досрочному освобождению, было и очень много визитов ко мне, и звонков со стороны…

С.БУНТМАН: В 2005 году?

М.ТРЕПАШКИН: Да, в 2005 году в сентябре-месяце… сотрудников, которые поддержали меня. И, еще раз подчеркну, - и бывшие, и действующие. И сейчас у меня раздавались звонки со всей территории России – поздравляют сотрудники и бывшие, и действующие. Это приятно, потому что они знают, что я государственной тайны не предавал. Я вообще не был допущен к сведениям, составляющим государственную тайну. К сведениям, составляющую ведомственную тайну, - да. К сведениям, носившим временную секретность, - да.

С.БУНТМАН: Это которые во время какой-то операции или какого-то дела? А потом они теряют свои секретность, это вы объясняли.

М.ТРЕПАШКИН: Конечно, это очевидно. Однако там у меня вообще есть сведения о КГБ СССР, которые к России отношения не имеют. И притом я представил экспертизу перед службой КГБ, что они не составляли гостайну. Но это не сбавляет ответственности. Почему? К России имеет отношения? Нет. В архив передавались? Нет. Органам передавались? Нет. Совсем другое государство – другая конституция. И, кроме того – тогда они не были секретными. Почему они в то время не были секретными, а сейчас стали? Такой вот шизофрении, я бы назвал, там было полно по обвинению. Почему процесс и сделали закрытым. Я-то сейчас добиваюсь пересмотра, и рано или поздно – 5, 10 лет я буду добиваться – я добьюсь пересмотра, и будет очевидна фальсификация. Кстати, преступная фальсификация этого дела. Там еще очень интересный момент. Когда вызвали эксперта, а экспертами выступали сотрудники ФСБ, разработчики – они не имеют даже образования специального – мы у одного спросили – «Почему вы считаете эти сведения секретными, на основании какой нормативной базы?» Он говорит - «Я не юрист, я этого не понимаю». Но самое главное – здесь был нарушен закон о государственной экспертной деятельности в РФ, где указано, что экспертами могут быть либо лицензированные лица, либо лица из экспертного учреждения. Никто из них ни под одну из категорий не попадал.

С.БУНТМАН: Экспертиза вообще как явление современное, качество экспертизы – об этом вообще надо сделать отдельные передачи, потому что здесь в очень многих делах экспертиза – это такой ключевой сомнительный момент, о чем мы говорили.

М.ТРЕПАШКИН: Да, и по делу Кузнецова такая же ситуация, кстати, другого адвоката. Потому что на своем я предупреждал, что они обкатают сейчас на мне как на адвокате, ведь меня привлекли не как бывшего сотрудника…

С.БУНТМАН: У Кузнецова то же самое, да?

М.ТРЕПАШКИН: Да, точно так же.

С.БУНТМАН: Тоже с экспертизой? И тоже разглашение тайны здесь.

М.ТРЕПАШКИН: Совершенно верно. Притом разглашение гостайны противоречит закону о государственной тайне. Я ведь специализировался в органах КГБ СССР на расследовании дел, связанных с разглашением гостайны, я знаю это изнутри все, что и как, до мелочей. И когда открываешь первую-вторую статью закона о гостайне, смотришь – что у меня совершенно противоположное. Я не говорю уж про статью 7.

С.БУНТМАН: Михаил Иванович Трепашкин у нас здесь в программе «Народ против…» И у нас есть телефонный звонок. Мы позвонили в Санкт-Петербург, тоже члену нашего клуба – Евгению Николаевичу Озерову. Он тоже юрист, тоже адвокат. Евгений Николаевич, здравствуйте.

Е.ОЗЕРОВ: Добрый день.

С.БУНТМАН: Ваш вопрос Михаилу Ивановичу Трепашкину, пожалуйста.

Е.ОЗЕРОВ: Михаил Иванович, добрый день.

М.ТРЕПАШКИН: Здравствуйте.

Е.ОЗЕРОВ: Поздравляю вас, конечно, с освобождением.

М.ТРЕПАШКИН: Спасибо.

Е.ОЗЕРОВ: Вопрос такой у меня. Вы столкнулись как бы, отбывая незаконное осуждение, я полностью разделяю эту точку зрения, - столкнулись с оборотной стороной нашей правоохранительной системы – судов, следствия, так далее… да?

М.ТРЕПАШКИН: В полной мере.

Е.ОЗЕРОВ: Но вопрос мой вот в чем заключается. Таких, как вы, не политзаключенных, но незаконно осужденных, по России каждый день осуждается тысячи, если не десятки тысяч человек, и выходит таких незаконно осужденных из мест лишения свободы каждый день по нашей стране также десятки тысяч, если не сотни. Но о них никто никогда не говорит – ни СМИ наши, ни власти, разумеется. Вот не считаете ли вы, что эту проблему на самом деле нужно поднимать на более высокий уровень?

С.БУНТМАН: Понятно, спасибо, Евгений Николаевич.

М.ТРЕПАШКИН: Я с удовольствием отвечу. Начну с самого начала. Мною в период отбывания наказания тоже проводился анализ. За 2003-2005 годы 30% осужденных – в основном я беру цифру по бывшим сотрудникам правоохранительных органов – 30% абсолютно безвинны. Отбывая наказания в ФГУ ИК-13 на участке колонии-поселения, мне удалось путем написания жалоб кассационных, то есть помогал им писать, порядка 10 оправдательных приговоров. Люди вообще ни за что сидели, и некому было подсказать, к сожалению. И порядка 70% из всех отбывающих наказание и осужденных, это те лица, кому наказание было назначено неадекватно содеянному, с учетом политики «оборотни в погонах», когда они расправлялись с теми, кто пытался собирать информацию по их противоправной деятельности. Теперь что касается известности моего дела и других. В отличие от многих лиц, я с момента моего задержания, с учетом того, что было нарушено практически половина уголовно-процессуального и уголовного кодекса и закона о порядке содержания под стражей, я сразу же начинал писать. Притом я написал почти во все известные мне правозащитные организации. Я писал правозащитникам, я написал в ГД, в Совет Федерации, чтобы обратить внимание на тот беспредел, который в отношении меня учинился. И вы извините за такое слово, но сейчас оно стало популярным почему-то в стране…

С.БУНТМАН: Оно уже почти литературное…

М.ТРЕПАШКИН: Да, хотя многие отзываются о нем плохо. А действительно, я могу подтвердить, что таких, как я, очень-очень много. Но они некоторые боятся писать, некоторые не умеют писать. Потому что там их числа бывших сотрудников 9-го управления когда-то КГБ СССР, соответственно ФСС.БУНТМАН: Они говорят «Мы можем стрелять, мы можем бить, но писать-то мы не умеем, и вот нас осудили незаконно, потому что стали неугодны – под того копнули, под того по каким-то там делам», а они такие есть.

С.БУНТМАН: Пожалуйста, тогда Дмитрий. Только я сейчас одну вещь. У меня такое ощущение, что когда вы говорите, что когда бывшие и действующие ваши коллеги говорили вам, сочувствовали и приветствовали ваше освобождение, и то, которое фальстартом оказалось таким вот, и нынешнее, у меня такое ощущение, что существует какое-то разделение между бывшими сотрудниками, и не все так едино, и не только по тому, что называется сейчас «чекистскими войнами» или борьбой кланов. Мы видим какое-то разделение и профессиональное, и идейное среди людей вашей профессии.

М.ТРЕПАШКИН: Да, оно есть, конечно. И идейное, и профессиональное тоже. Поэтому можно по каждому из этих направлений по отдельности говорить. В основном осуждали и не приветствовали, пытались даже некоторые статьи писать те, кто со мной по работе никогда не сталкивался. Те, кто сталкивался, они об этом, конечно, никогда нигде не писали. Это во-первых. А во-вторых, конечно, в основном те, кто работал профессионально с середины 90-х, из-за того, что кое-какие негативные процессы, на них сейчас не буду останавливаться, начались в федеральном суде безопасности, многие ушли. Это те, кто заслужено награждены медалями, орденами, участвовали в боевых операциях и прочее. Пришли новые. Среди них да, есть боевые ребята, которые умеют воевать, но оперативную работу следствия они знают, конечно, хуже. И эти лица, с учетом того, что руководство ФСБ, с которым я столкнулся и судился, они, конечно, прямо вбивали в голову, что предал родину, сорвал операции какие-то и прочее – то, что не соответствует действительности, и в сознании этих вот новых, молодых, конечно, это отложилось. Прежде всего, они как раз и не одобряли эти действия и высказывали, так скажем, свое негодование.

С.БУНТМАН: Пожалуйста, Дмитрий Харитонов, короткий вопрос, мы успеем сейчас до новостей.

Д.ХАРИТОНОВ: По вашему, насколько, касаясь идейных течений, кроме группировок ФСБ, насколько сильна консервативная идеология – «назад в СССР», скажем так?

М.ТРЕПАШКИН: Ну, я сейчас не могу сказать – я 4 года отсутствовал. Последние процессы мне вообще неизвестны, проходящие в структуре. Конечно, чекистских войн, которые возникают, быть не должно. Это уже нездоровое явление. Что касается возврата: у нас было в свое время понятие чекизма. Оно, кстати, имеет и положительные и отрицательные моменты. И больше положительного. Они извращены. Я сам когда-то занимался исследованием вопроса о чекизме, начиная с истории создания органов и до последнего времени. Они были извращены и появилось как ругательное слово. А сейчас к нему возвращаются. Но возвращаются, на мой взгляд, не к положительным моментам этого явления, а к отрицательным.

Д.ХАРИТОНОВ: Как обычно, взяли все самое худшее.

М.ТРЕПАШКИН: Как обычно. У нас почему-то часто в стране такое случалось. И перед перестройкой такое было, когда начали ориентироваться и подходить к общепринятым нормам и принципам международного права. Мы первое начали брать плохое, а потом уже начали хорошее.

Д.ХАРИТОНОВ: Если вообще брать…

М.ТРЕПАШКИН: Теперь о том, каковы положительные черты чекизма. Ну, например, когда разрабатывали теорию, был ряд пунктов, и один пункт был – самопожертвование ради спасения детей, ради спасения людей и так далее. Приводился пример, когда наши разведчики проваливали операцию, но не стреляли в детей.

С.БУНТМАН: Именно ради людей, детей, не идей общегосударственных, материальных ценностей…

М.ТРЕПАШКИН: А именно человека, прежде всего, – ребенка, женщины, тому подобное. И кстати, сейчас у нас почему-то среди силовиков, которые оказались у власти, какое-то искривленное представление – они считают, что если предал гласности противоправное действие высших должностных лиц, значит, ты изменил родине. Ну вот и мне тот же самый Абельс упоминал, что «ты изменил присяге», и говорил «Я присягал людям», потому что нас учили всегда, что прежде всего люди образуют государство, а не чиновники, которые могут их… вот эти двойные стандарты какие-то… Он говорит «Нет, вот чиновник сейчас сказал – иди и расстреляй». Как про Ульмана говорят – «Ульмана надо освободить, потому что ему сказали – он выполнил». Надо отдельно останавливаться. В принципе я всегда был за то, чтобы интересы людей на первом месте были, и в своей службе я всегда этим руководствовался, почему я всегда смело смотрю людям в глаза.

С.БУНТМАН: Михаил Трепашкин. Мы через 5 минут продолжим нашу программу.

НОВОСТИ

С.БУНТМАН: Мы продолжаем нашу программу, которая называется «Народ против…», и у нас сегодня Михаил Трепашкин в студии, и у нас члены клуба еще – Александр Первачев и Дмитрий Харитонов. Пожалуйста, Александр, ваш вопрос.

А.ПЕРВАЧЕВ: Михаил Иванович, у меня такой вопрос. Вот сейчас с приходом к власти, допустим, президента Владимира Путина, все – и это, наверное, естественно, конечно, - сподвижники на руководящих постах в правительстве, как и в ведомствах, вообще все важнейшие государственные посты занимают бывшие сотрудники силовых ведомств. Ну, там ФСБ, КГБ, ГРУ и так далее. Вы считаете, вот это направление в государственном строительстве, оно положительно влияет на развитие государственного аппарата и госслужбы или же есть какие-то свои отрицательные стороны в этом? Потому что все-таки специфическое образование – работник спецслужб. Хоть оно и котируется везде…

С.БУНТМАН: Да, не только образование, но и специфический подход к тому или иному делу.

А.ПЕРВАЧЕВ: Да, специфический подход и навыки, которые вырабатываются у людей на протяжении периода службы. Что вы скажете по этому поводу?

М.ТРЕПАШКИН: Вопрос очень широкий и разноплановый. Но прежде всего я всегда был противник, чтобы первым лицом в государстве был силовик. Я считал, что это участь экономиста, финансиста, хозяйственника.

С.БУНТМАН: Ну, силовики разные бывают.

М.ТРЕПАШКИН: Совершенно верно, но все равно.

С.БУНТМАН: Де Голль тоже силовик был.

М.ТРЕПАШКИН: Но должен быть хороший специалист или организатор, который сумеет организовать именно эти направления – финансовое, экономическое, хозяйственное то есть. Что касается перетягивания или расставления своих, ротация кадров – здесь, конечно, я думаю, Владимир Владимирович Путин учел опыт Феликса Эдмундовича Дзержинского при создании ВЧК. По принципу: главное не профессионализм, а верность. Он расставляет верные кадры. И расставил во все абсолютно структуры не только бывших, но и действующий резерв. Это второй вопрос. И если мы посмотрим любую структуру, которую мы ни возьмем, - Совет Федерации, ГД – там работают именно сотрудники бывшие, действующие и лица, приближенные к ним. Есть такая формулировка – все понимают, что за ней стоит. Министерство юстиции – одна из руководящих должностей у сотрудника ФСБ. МВД практически превратилось в одно из управлений ФСБ путем ротации кадров. То же самое можно сказать о миграционной службе. Ну и другие. Я считаю, что это не есть положительно, потому что этими направлениями работы должны заниматься специалисты. Не думаю, что силовик за короткое время сможет либо изучить все эти вопросы, либо скоординировать именно тех специалистов, которые нужны по этому вопросу. Степашин тоже как бы был не специалист, но тем не менее он умел организовать вокруг себя специалистов того профиля, которые нужны по этому министерству либо по иному. Поэтому я против. Я еще хотел бы затронуть момент – находясь в зоне, я получил предложение от правозащитников - не соглашусь ли я выдвинуть свою кандидатуру в качестве президента РФ от оппозиции, на что я сказал, что второго силовик Россия не вытянет, это во-первых. Во-вторых, конечно, для этого человек должен обладать определенными умственными способностями. Я считаю, что я еще очень далек от такого. Это вторая причина. Были еще другие. Конечно, я категорически отверг это. Это просто воспринял как шутку.

С.БУНТМАН: Ну, шутка, жест такой вот. У нас сейчас еще есть один член нашего клуба. Мы связались по телефону с Геннадием Разинским, научным сотрудником Пермского ГТУ, с Пермью у нас связь есть. Алло, мы вас слушаем. Геннадий Вениаминович.

Г.РАЗИНСКИЙ: Добрый вечер.

С.БУНТМАН: Добрый вечер. Вопрос, пожалуйста, Михаилу Ивановичу Трепашкину.

Г.РАЗИНСКИЙ: Михаил, прежде всего, я вас тоже поздравляю с успешным освобождением.

М.ТРЕПАШКИН: Спасибо.

Г.РАЗИНСКИЙ: Вопрос у меня вот какой. Сейчас прозвучало ваше рассуждение о термине чекизм в позитивном понимании – относительно того, что сберечь детей и тому подобное. Но простите, вообще говоря, вся история наших органов, я имею в виду советских и последующих, дает примеры, мягко говоря, обратные. И кстати, как это соотносится с этими знаменитыми взрывами в Москве, которыми вы занимались и по которым, мягко говоря, не очень ясно, кто к этому был причастен. А также погибли, как вы понимаете, в том числе и женщины и дети.

М.ТРЕПАШКИН: Сотни людей, да.

Г.РАЗИНСКИЙ: Так вот – как это соотносится?

С.БУНТМАН: Понятен ваш вопрос. спасибо. Геннадий Разинский, научный сотрудник Пермского ГТУ.

М.ТРЕПАШКИН: Вопрос очень интересный. Он очень обширный. Я постараюсь коротко на него ответить, потому что на него можно долго-долго отвечать. Дело в том, что если мы возьмем даже 30-е годы, когда начинались репрессии, это в то время была подготовлена законодательная база на уровне наших верховных советов, и органы госбезопасности являлись слепым орудием именно на основании нормативного акта и принятого народными избранниками. Это во-первых. Во-вторых, была подготовлена юридическая база. Ну, все помнят теорию профессора Вышинского – если в семье есть изменник родине, то вся семья в Сибирь. И когда Марк Соломонович сказал, что признание – царица доказательств. Это было подготовлено законодательной базой…

С.БУНТМАН: Это кто сказал? Почему-то многие считают, что это Вышинского фраза.

М.ТРЕПАШКИН: Нет, это Марк Соломонович Строгович, я сейчас фамилию, извините… в данной ситуации… это была подготовлена процессуальная база для этого. Но самое главное – смотрите, когда началась перестройка, были органы безопасности – это орудие коммунистов и прочее. конец 50-х начало 60-х были опять законодательства, где черным по белому было указано, что органы безопасности подчиняются административному отделу ЦК КПСС. То есть это орган партии, который законодательно избран народными избранниками. То есть люди сами сделали себе… То, что мы сейчас, кстати, делаем.

С.БУНТМАН: А кому должны подчиняться органы?

М.ТРЕПАШКИН: Они, в принципе, может, так и должны, я не хочу сейчас давать оценку.

С.БУНТМАН: Контроль должен быть какой?

М.ТРЕПАШКИН: Но это не значит… извините, вы тогда базу измените. Давайте, предложите, как вы хотите их подчинить. Это во-первых. Во-вторых, мы сами видим, что по репрессиям 30-50-х годов, и в дальнейшем были и в КГБ очень много, это, опять же, происки отдельных личностей, которые занимают высокий пост. И зачастую это идет выполнение задач, поставленных еще выше. От Сталина исходило, этого никто не отрицает. Сейчас исходит от администрации…

С.БУНТМАН: Но непосредственно – били следователи, пытали следователи, выбивали следователи…

М.ТРЕПАШКИН: да, вот такая была база. А кто принял законодательство, что для того, чтобы получить вот эту «царицу доказательств», то есть признание, вопрос по форме 1, с пытками, где санкционировал прокурор, ставил печать, и после чего человека подвергали пыткам. А законодательство-то принималось Верховным советом и народными избранниками, не сами органы разрабатывали. Я понимаю, что база какая-то подготовлена была ими, которая потом протаскивалась. То есть здесь очень разнопланово и однозначно. И, может, моя точка зрения прозвучала как крайняя, и в вопросе прозвучала противоположная крайность, но и там и там есть вопросы…

С.БУНТМАН: Одну секунду. Просто Геннадий Вениаминович…

М.ТРЕПАШКИН: Потом – что касается взрывов домов…

С.БУНТМАН: Вот!

М.ТРЕПАШКИН: Тут тоже, я считаю, это политика, прошедшая повыше немножко органов. Органы могли быть просто как исполнители. А не выполнить – значит… Ну, люди разные бывают. Один держится за карьеру, за рост, другой не держится, а кто-то сознательно делает это, потому что где еще можно получить Героя России?

С.БУНТМАН: А кто-то уверен, что так и надо, и делает благое дело.

М.ТРЕПАШКИН: Я просто задаю всегда вопрос – где можно еще получить Героя своего государства, уничтожая своих же людей? А у нас Героя России – за уничтожение своих же…

С.БУНТМАН: Ну погодите. Вы настолько уверены… Дома – дело темное. С Норд-Остом – дело темное. Как это все организовывалось, где несчастный случай, а где у нас все-таки пренебрежение к жизни людей. Беслан – еще темнее. Понимаете?

М.ТРЕПАШКИН: Я бы хотел тоже затронуть этот вопрос, начиная с подрыва домов. Казалось бы, я представитель потерпевших, семьи Морозовых, вступаю в процесс. Моя задача – найти, кто непосредственный исполнитель и организатор этого убийства. То, что меня поставили в доверители как адвоката, как защиту потерпевших. Однако чинятся препятствия. Просто прямо заявляют, что «мы вас к делу не допустим». Почему? Сама по себе, как говорится, постановка вопроса, она уже во многом обязывает. Во-вторых, в материалах моего дела лежит том один, листы 4-5 – лежит письмо из ФСБ РФ, где подтекст примерно такой: что Литвиненко, находящийся в Лондоне, с Березовским установили контакты с МИ-5. Почему МИ-5? Это ж контрразведка. Какое они имеют отношение к нам? И они якобы, по их поручению Литвиненко обратился ко мне, чтобы я в материалах по взрывам домов нашел компромат. Если компромат есть, то он есть. Если его нет, то его нет. Понимаете? Во-вторых, были связующие звенья. А гонения начались в основном после того, как из-за того, что я обнаружил, что дело вообще-то и не расследуется, как положено. Я как следователь и специалист знаю, какие должны быть действия. Но не выполняется элементарных следственных действий. Я тогда поставил вопрос, что нужен руководителю ФСБ, который не выполнил свой конституционный долг – обеспечении госбезопасности, прямо в Конституции записано, - значит, он не способен руководить. Пожалуйста, его в отставку, и тогда, может, исчезнут эти препятствия в расследовании и будет расследовано, что и как. Я чисто юридически даже первоначально ставил вопрос. Это он потом перерос в политику, с учетом той информации, которая стала известна. А вначале это был чисто юридический вопрос, который у любого адвоката, любого юриста. Само по себе это препятствие явно показало, что там замешаны эти службы, как оно расследовалось, как чинились эти препятствии и прочее. Но был у меня и еще ряд доказательств, которые я хотел как раз как адвокат исследовать в ходе судебных заседаний. У меня были свои доказательства, были свои свидетели. Но меня к делу не допустили, потому что там было в том же письме – чтобы не допустить к делу, применять любые методы. Вот и мне подбросили пистолет за неделю до начала процесса по делу Крымшамхалова-Декушева в московском городском суде, и я оказался за решеткой.

С.БУНТМАН: Михаил Трепашкин. Мы сейчас с вами прервемся. Но у нас сразу будет еще один телефонный звонок – мы в Таллинн позвоним члену нашего клуба радиостанции «Эхо Москвы», клуба слушателей. А потом – очень важные вопросы, которые нам здесь с другим юристами надо будет задать Михаилу Трепашкину, вопросы о будущем. Но это все через минуту с чем-нибудь.

РЕКЛАМА

С.БУНТМАН: Ну что ж, мы продолжаем нашу программу, и обещанный телефонный звонок – члену клуба слушателей «Эха Москвы» Хейнриху Анссону, политологу из Таллинна. Алло, добрый вечер.

Х.АНССОН: Добрый вечер. Прежде всего, я присоединяюсь к поздравлениям Михаилу Ивановичу. Поздравляю вас искренне. Нам трудно представить, что такое выйти на свободу…

М.ТРЕПАШКИН: Спасибо.

Х.АНССОН: Вопрос такой. Учитывая ваш опыт работы в спецслужбах, до какой степени, на ваш взгляд, тайные операции спецслужб являются инструментом внутренней и внешней политики нынешних российских властей. В том числе в отношении балтийских стран. И в частности, не находите ли вы, что апрельские события в Таллинне вокруг переноса памятника воину-освободителю – результат тайной операции российских спецслужб?

С.БУНТМАН: Спасибо большое, Хейнрих. Ну не знаю, последнее – насколько вы осведомлены…

М.ТРЕПАШКИН: Дело в том, что я был подвергнут особой изоляции, находясь в местах лишения свободы, и информация доходила очень-очень мизерная и с трудом, поэтому по последнему я не могу дать аргументированный вывод.

С.БУНТМАН: А в принципе то, что спрашивает господин Анссон?

М.ТРЕПАШКИН: А в принципе все правильно. Это достаточно прямой вопрос. Конечно, используются операции, разрабатываются. Ну чего там… мое такое впечатление, что сейчас в руководстве оказалось очень много, в том числе и в спецслужбах, кто с законом не дружит. Они считают, что если он властен, то он может игнорировать закон. Это и приводит к тем последствиям, которые мы имеем. То есть ради политики, ради своих должностей, ради еще чего-то можно нарушать закон и идти в этом вплоть до убийства людей.

Д.ХАРИТОНОВ: Политика превалирует над правом.

М.ТРЕПАШКИН: Да. Это, кстати, печально. Должно быть наоборот в обществе.

Д.ХАРИТОНОВ: Ну, это естественно.

М.ТРЕПАШКИН: У нас по Конституции на первом месте должен быть человек. У нас государственник, государственник и государственник. А где права человека? Мы ведь в свое время подписали Хельсинское соглашение, в соответствии с которым права человека – это дело вообще межгосударственное, не только внутреннее. И раньше очень много правозащитных изданий, тех, которые поясняли права своих же граждан, наших, российских граждан, на деньги Запада, сейчас говорят «нам деньги не нужны», и в результате люди не знают даже своих прав и обязанностей, в частности при отбытии наказания в зоне. А это очень проблематично, и в свое время была выпущена брошюра – Бабушкин, «Карманная книжка заключенного» - которая хоть как-то разъясняла права. Но она устарела сейчас, нужно новое издание.

С.БУНТМАН: Напишите.

М.ТРЕПАШКИН: Я готов. И я, в принципе, этот вопрос поднимаю, и это будет сделано, но на это уйдет время. Что касается корректировки и изменения законодательства, это работа максимум на месяц. А вот финансы еще нужно на издание искать. Я только вышел, пока еще не заработал.

С.БУНТМАН: Знаете, Михаил Иванович, очень много об этом спрашивают нас – вот повисают в воздухе эти дела сейчас в связи с многими событиями. Повисает в воздухе дело о гибели Литвиненко, повисло давно в воздухе, несмотря на заявление следственного комитета, гибель Юры Щекочихина, Беслан завис, Норд-Ост повис, дома как были, так и есть. Вот, вы знаете, я бы хотел спросить у наших слушателей, так, пока вы не слышите, что называется, вот как вы думаете, продолжит ли Михаил Трепашкин расследования, которые были прерваны арестом и по которым материально, насколько я знаю, многие вещи пропали у вас, нанесен урон?

М.ТРЕПАШКИН: В том числе база данных, где у меня были собраны все адвокатские досье, просто внаглую их забрали.

С.БУНТМАН: Вот пока сами ничего не говорите ни о ваших намерениях, ни о вашем ощущении в этом отношении. Посмотрим, как слушателям и зрителям кажется. Если вы считаете, что Михаил Трепашкин продолжит расследования, которые были прерваны его арестом, тогда звоните 660 01 13. Если вы считаете, что не продолжит, 660 01 14. Звоните нам по этим телефонам.

ГОЛОСОВАНИЕ

С.БУНТМАН: Итак, считаете ли вы, что Михаил Трепашкин продолжит расследования, прерванные его арестом? 660 01 13. Если вы считаете, что не продолжит, - 660 01 14. Вы когда были там… вот я не знаю, мы говорили об этом с участниками нашей передачи, - когда вы были там, вы раздумывали об этих делах?

М.ТРЕПАШКИН: Да, и не только раздумывал, я очень беспокоился, досадовал. Но, к сожалению, я ничего поделать не мог.

С.БУНТМАН: Ничего не могли?

М.ТРЕПАШКИН: Даже при огромной поддержке наших правозащитников, я имею в виду российских, международных, многих правозащитных структур, Совета Европы, парламентской ассамблеи Совета Европы, тем не менее, изменить что-либо не удалось, ускорить пересмотр дела или освобождения тоже не удалось. А за это время – я, может, перейду, несколько опережая события, - что касается подрыва домов, утратил значительную часть доказательств, и сейчас намного-намного труднее, как говорится, исследовать эти вопросы, вернуться. Потому что главный вопрос – вообще-то, у меня всегда было самое сильное место – это свидетели. Свидетели, конкретные люди, ничем себя не опорочившие, которые предупреждаются об ответственности. В том числе и по этому делу у меня были свидетели. Однако мой пример был наглядной демонстрацией им, что будет, если они, не дай бог, что-то скажут против власти.

С.БУНТМАН: Понятно. Дмитрий, вопрос ваш.

Д.ХАРИТОНОВ: Ну, вот в связи с расследованием по подрыву домов я хотел такой маленький вопрос. Вот если бы представить, что вы хотели бы продолжить заниматься этим делом, как вы думаете, вам дадут это делать или опять сфабрикуют какое-то дело, что-нибудь подбросят? Не говоря уже о каких-то других…

М.ТРЕПАШКИН: Ну, я сказал, что уже были угрозы, что меня на 2008 обещают в камеру-одиночку, и не только мне. Там присутствовали и другие представители правозащитников, адвокат был – Карина Акоповна Москаленко, которой тоже пообещали одиночку уже в следующем году, потому что она защищает политзаключенных. Что касается…

С.БУНТМАН: Сейчас я сначала скажу, что думают слушатели, и тогда мы уже поговорим об обстоятельствах действительно ваших и планах и представлениях о том, насколько это можно будет. У нас 72% слушателей считают, что вы продолжите так или иначе свои расследования. 28% считают, что нет.

М.ТРЕПАШКИН: Это тоже стимул для меня как для адвоката для того, чтобы исследовать. Хотя, еще раз повторяю, гораздо-гораздо труднее это сейчас, потому что свидетели, видимо, будут бояться. Я так думаю. Я с ними еще не встречался, конкретно не разговаривал. Доказательства кое-какие остались, но некоторые нужно смотреть, сохранились они либо нет. Я не могу, к сожалению, говорить, где они, как и чего, потому что они могут быть уничтожены уже сейчас.

С.БУНТМАН: Конечно, хорошо так побуждать все-таки – «Давайте, Трепашкин, занимайтесь!» - хорошо нам всем сидящим говорить – «Давайте, вперед» отлично!» А человек уже сидел в связи с этими вещами, и неизвестно, что дальше будет. Вообще – вот ваше самоощущение здесь. Я понимаю, что прошла неделя, меньше даже. Вот ваше самоощущение в этом мире, и как в нем профессионально можно жить, после того, что с вами было, после этих судов, отбытия наказания? Вот как вы себя ощущаете в этом смысле? В общественном смысле?

М.ТРЕПАШКИН: Вообще-то как из иного мира. Потому что меня там еще держали в одиночке, то есть в жуткой изоляции. Считали, что я зомбирую всех других осужденных, что они тоже начнут писать жалобы, добиваться своих прав, а это им не положено, хотя это конституционное право, определено в Конституции. Поэтому когда я вышел, у меня была какая-то определенная потерянность. Я очень долго был все же вот в этой изоляции. Я потерял, конечно, свои профессиональные навыки в значительной степени. Когда я первый раз включил компьютер, я не мог даже клавиатурой пользоваться, я даже буквы забыл где какие. Потеряна значительная часть тех баз данных, которые у меня были. Сведения, которые я собирал как адвокат, просто были изъяты, прошлый мой компьютер был просто разломан весь, стерты многие записи, в которых я нуждался именно как адвокат и которые очень пригодились бы мне для дальнейшей работы.

С.БУНТМАН: А вот с делом Литвиненко – вы помните, тогда же Скотленд-Ярд вполне хотел бы вас выслушать…

М.ТРЕПАШКИН: Да, ситуация с Литвиненко показывает то, что у нас происходит сейчас в обществе, - что человека можно оболгать на ровном месте, притом с использованием СМИ, и за это человеку ничего не будет. Вот меня посадили ни за что, и ничего нету тем, кто сажал. Точно так же и с Литвиненко. Когда приехали следователи их Скотленд-Ярда, у меня были веские основания дать им показания о том, что еще при нахождении на воле готовилось его уничтожение, притом это отражено в моих жалобах, которые я писал по обстоятельствам встречи с полковником ФСБ Шабалиным, и есть материалы как военного дела, которое рассматривалось в московском окружном военном суде, так и в материалах Дмитровского дела, том 2, я об этом писал. Было заявлено руководителем пресс-службы, Федеральной службы исполнения наказаний России, Александром Сидоровым через РИА Новости, и проскочила эта информация по телевидению – что я отбываю наказание за измену родине. То есть совершенно другой состав преступления. А следовательно – раз за измену родине, в таких случаях не рекомендуется моя встреча с представителями зарубежных, прозвучало, спецслужб. Имеются в виду следователи Скотленд-Ярда. То есть явная прозвучала ложь – я не отбываю за измену родине. Кроме того, кому изменил? опять же, полковнику ФСБ Шабалину я сказал – значит, я изменил, получается, родине, предал гласности сведения…

С.БУНТМАН: Да, в лице господина Шабалина.

М.ТРЕПАШКИН: Да, в лице Шабалина.

С.БУНТМАН: Ну что же, господа, мы сейчас завершаем нашу программу. Вот одним словом – что бы вы пожелали Михаилу Трепашкину? Дмитрий. Одним словом, без тостов.

Д.ХАРИТОНОВ: Ну, успехов, наверное.

А.ПЕРВАЧЕВ: В первую очередь, человеку, который пришел из мест не столь отдаленных, - здоровья, восстановления нормальных кондиций и пролечиться, может быть, получше.

М.ТРЕПАШКИН: Спасибо, это очень важно.

С.БУНТМАН: Я вам желаю плеча. Что семьи – слава богу, что вы с ней встретились, и критически настроенных друзей, которые вас будут не обожать, а будут и критиковать, но и внимательно вас слушать.

М.ТРЕПАШКИН: Всегда, когда критика логически аргументирована, это очень здорово. А когда она общими фразами и явная ложь, при том, что даже иногда не можешь ответить, это плохо.

С.БУНТМАН: Хорошо. Михаил Трепашкин в нашей программе.

Ярлыки:

Михаил Трепашкин вышел на свободу: «Я буду говорить»


Бывший полковник ФСБ Михаил Трепашкин вышел на свободу после четырех лет заключения. Сегодня утром его освободили из колонии в Нижнем Тагиле. В 2004 году Трепашкин, занимавшийся расследованием дел о взрывах домов в Москве и Волгодонске, был приговорен военным судом по обвинению в разглашении государственной тайны. За несколько месяцев до освобождения, в марте, Трепашкина, страдающего тяжелой формой астмы, перевели из колонии-поселения в колонию общего режима. По утверждению администрации, он систематическими нарушал правила внутреннего распорядка.

Радио Свобода публикует его первое интервью на воле.

- Поздравляем вас с выходом на свободу. Как вы себя чувствуете, какие планы, что вы собираетесь делать теперь?

- Спасибо за поздравление. Чувствую себя более-менее. Почему? Потому что незадолго до выхода очень плохо себя чувствовал, вышел из медсанчасти. После изменения мне режима на более строгий я до отряда так и не добрался, меня поместили в медсанчасть с учетом состояния здоровья, из медсанчасти меня уже отпустили в связи с окончанием срока.

- В ближайшие дни что вы собираетесь делать?

- Во-первых, я вышел с чувством величайшей досады, что отсидел четыре года, один месяц и восемь дней, не совершив ни одного преступления. К сожалению, так и не было доведено и никто не знает конкретику, за что же я сидел. Говорят - за разглашение гостайны. Какая гостайна, неизвестно. Я буду добиваться пересмотра дела, это моя основная задача. Потому что говорят, что разгласил гостайну, а кому и что, ведь никто не знает. А там все было придумано, сфабриковано, сфальсифицировано.

Потом нужно поднимать вопрос о нарушении прав человека, в том числе в местах отбытия наказания, так как это имеет тяжкие последствия для общества в целом, потому что те люди, которые выходят после таких условий, явно, что они совершат новое преступление, это рецидив и так далее. Многие, кто попадает за незначительные преступления, выходят готовыми совершить любое, даже тяжкое преступление.

Потом продолжить некоторые другие вопросы, связанные с защитой моих клиентов. Я-то был арестован не как сотрудник, не как даже бывший сотрудник, потому что я уволился из органов давно, аж в 1997 году и не имею отношения ни к военной прокуратуре, которая расследовала дело незаконно, ни к военному суду, который меня судил незаконно. Я адвокат. Четко видно даже по приговору, что были нарушены все нормы об адвокатской неприкосновенности, поскольку районный суд разрешения на привлечение меня к уголовной ответственности не давал, главная военная прокуратура просто договорилась с военными судьями, и «по беспределу» меня осудили, как адвоката, скрыв это за формулировкой «бывшего сотрудника», хотя ни одно из деяний, которое мне вменялось, не относилось к военной службе.

Вот эти вопросы я обязательно буду поднимать, потому что я хочу добиться реабилитации. И не так, как после 30-х годов ждали десятилетиями. У меня ситуация идентичная, меня осудили на одном единственном ложном доносе сотрудника ФСБ Шеболина, с которым я встречался только ради того, чтобы предупредить о событиях «Норд-Оста» - а он начал склонять меня, чтобы я принял участие в травле Литвиненко, Березовского и им подобных, вплоть до уничтожения их, от чего я категорически отказался. В деле открыто лежал документ, где текст примерно такой – «чтобы не допустить [Трепашкина] к участию в процессе по взрыву домов, принять любые меры», вплоть, подразумевается, до привлечения к уголовной ответственности и посадки. Что и было сделано.

Второй вопрос - ко мне незаконно был применен персональный спецнаряд, почему я оказался на Урале и был фактически объявлен вне закона со стороны администрации колонии, со стороны УФСИН. Мне конкретно назвали номер персонального наряда и так далее. Многие понимают, что такое персональный наряд, поскольку он не звучал со времен, наверное, сталинских, хотя в брежневские времена он тоже иногда применялся в отношении неугодных лиц. Есть приказ, который мне удалось найти, где написано, что персональный спецнаряд применяется в отношении изменников родины, террористов.

Поэтому когда встал вопрос моей встречи со следователям Скотленд-ярда по поводу Литвиненко, руководством пресс-службы УФСИН России было распространено через РИА «Новости» [известие] о том, что я якобы отбываю наказание за измену родине. Хотя составы, которые мне вменены, за которые я отбывал наказание, к измене родине не имеют ничего общего. Да и кому изменил? Сотруднику ФСБ Российской Федерации. Но это способствует тому, что меня старались держать в ШИЗО, запрещали любые контакты с людьми. То есть кто-то из осужденных только переговорил - сразу же его вызывали, требовали писать объяснения - о чем говорили, что за контакты. Обложен был от и до, со всех сторон. И даже на стадии уже ухода из колонии каждый день все осужденные, которые находились со мной в больничной палате, плюс сотрудники, работающие в медсанчасти, писали вот эти отчеты, о чем я говорил, с кем. Почему-то так боялись, отслеживали.

С учетом применения персонального спецнаряда я здесь подвергся еще одному наказанию, которое не предусмотрено вообще российским законодательством. Только осужденные к особому режиму могут отбывать в одиночном заключении до шести месяцев, причем нарушители особого режима, а я был подвержен более шести месяцев одиночному содержанию. У нас в законах такого нет. Тем не менее ни свердловский областной суд, который очень зависит от прокуратуры, этот вопрос окончательно не решил… Они признали, что я незаконно находился в ПФРСИ, это помещение, функционирующее в режиме следственного изолятора, однако не коснулись вопроса одиночного содержания. Когда я поднял этот вопрос, они быстро попытались сказать, что это нас не касается, это касается условий содержания.

У меня накопилось с учетом отбытого срока очень много вопросов, которые следовало решать, и как предложение через Госдуму, внесение изменений в законодательство в целях улучшения общества, потому что то, что сейчас творится, к улучшениям никак не приведет.

- Когда вы находились в колонии, развивалось дело Литвиненко, вы говорили о том, что у вас есть какая-то информация. Будете ли вы как-то принимать участие, оказывать какую-то помощь в расследовании этого дела, убийства Литвиненко, его отравления?

- Если брать события последних месяцев, то не только Литвиненко, но и дело Политковской было связано прямо с этим. Наверное, слышали, она была убита в момент, когда собиралась приехать ко мне сюда, в Нижний Тагил. Она задержалась только в связи с тем, что не удалось поговорить с адвокатами и с женой. Она сказала «я на несколько дней задержусь» - и в это время ее убивают. С ней я был знаком с 1996 года, и часто очень мы обсуждали общие вопрос, и у нас очень много таких проблем расследования, в частности, проблемы «Норд-Оста».

Что касается Литвиненко, я настоятельно просил и администрацию [колонии], и писал в посольство, писал в Генеральную прокуратуру, чтобы меня допросили по делу Литвиненко. Потому что я с Литвиненко знаком с 1998 года, в курсе тех событий, которые развивались после того, как они дали известную пресс-конференцию 17 ноября, на которой я присутствовал в качестве потенциальной жертвы их же подразделения. Я об этом писал много, в интернете помещалось (хотя не вся информация вышла, много информации задержано было в колонии) о том, что один из сотрудников, как он представился, что он восстановился в качестве сотрудника, Шеболин, неоднократно заявлял, что создана очень мощная группа, которая будет мочить все, что связано с именами Литвиненко, Березовского, их самих и их близкого окружения. Предлагали мне принять в этом участие, на что я отказал (это было в 2002 году в последний раз, в сентябре месяце) и предупредил, что готовится «Норд-Ост», но на это никто не отреагировал. Сказали: ну, если ты не с нами, значит, против нас, если не хочешь выйти из дела Литвиненко, продолжаешь работу с комиссией Ковалева по взрывам домов, значит, сядешь. Дословно было сказано.

Поэтому я, когда выйду, конечно, то, что касается тех обстоятельств (а я был в курсе, когда третий уже приговор в отношении Литвиненко пытались вынести и как там все фабриковалось), я на эту тему буду говорить. Но основное, конечно, это то, что связано с деятельностью, о которой мне стало известно со слов Шеболина, о подготовке не только Литвиненко, но даже близкого окружения. Ну, мочить - к чему, зачем, это мне не понятно было, тем более существует закон. Ведь Литвиненко (максимум что смогли натянуть - три с половиной года условно) был осужден. По телевидению говорили, что он изменник родины, а он к секретам вообще не был допущен, у него была такая должность, где гостайну он знать просто не мог, он мог быть владельцем только временных секретных сведений, связанных с оперативными мероприятиями. Закончилось оперативное мероприятие - они перестали быть секретными. Мое мнение - это мое мнение, высказывал с учетом знания обстановки определенной. Он не мог знать сведений, которые могли бы причинить ущерб безопасности Российской Федерации в период службы и до 2000 года, до момента бегства. Потом - я не знаю, как там было, я с ним в это время мог только иногда поговорить по телефону, я не в курсе был всех его действий.

Беседовала Екатерина БЕЗГАЧИНА

Ярлыки:

Беседа с Михаилом Трепашкиным


Программу «Итоги недели» ведет Дмитрий Волчек. Принимает участие бывший полковник ФСБ Михаил Трепашкин.

Дмитрий Волчек: Наш гость - Михаил Иванович Трепашкин, бывший полковник ФСБ, который 30 ноября был освобожден из колонии в Нижнем Тагиле. Думаю, нет нужды напоминать слушателям Радио Свобода биографию Михаила Трепашкина, в наших передачах мы много раз говорили о его деле. Участник знаменитой пресс-конференции сотрудников спецслужб, отказавшихся выполнять приказ об убийстве Бориса Березовского, член общественной комиссии по расследованию обстоятельств взрывов жилых домов в Москве и Волгодонске, друг Александра Литвиненко и Анны Политковской, Михаил Трепашкин был осужден в 2004 году за разглашение гостайны. В чем состояла эта разглашенная тайна, суд так и не указал. В 2005 году он был освобожден из заключения условно-досрочно, приехал в Москву, объявил о намерении продолжать свои расследования и через несколько дней был снова арестован. Обо всем этом, о расследовании московских взрывов, убийствах Литвиненко и Политковской и двух арестах, мы говорили с Михаилом Трепашкиным вчера, через несколько часов после его освобождения.

Михаил Иванович, честно говоря, ваше освобождение в срок, тем более за два дня до выборов кажется просто чудом. Было много свидетельств, что вас не хотят освобождать. Еще несколько дней назад стоял вопрос о продлении срока вашего заключения. Вы сами верили, что выйдете на свободу?

Михаил Трепашкин: В последние дни, в последнюю неделю я в это верил, после решения Свердловского областного суда, до этого мало верил. Потому что пришлось приложить очень много усилий для того, чтобы собрать все документы, обосновать юридически, направить материалы в независимый судебно-экспертный совет в Москву Поляковой Марии Федоровне, получить заключение экспертов, что это продление незаконно. И это заключение экспертов я использовал в Свердловском областном суде, который состоялся 14-15 ноября. И когда было принято решение, я уже в это верил. Не верил потому, что Московский окружной военный суд настоятельно, бумагу за бумагой присылал и говорил, что я должен освободиться 19 декабря. Прежде всего, подписывал эту бумагу заместитель председателя военного окружного суда Обабков.

Дмитрий Волчек: Я бы хотел вернуться в сентябрь 2005 года, когда вас условно-досрочно освободили, позволили приехать в Москву, провести несколько дней на свободе, а потом снова арестовали. Вы могли бы рассказать, что произошло в те дни, как вы объясняете действия властей? Они просто поздно спохватились?

Михаил Трепашкин: Нет, не думаю, что поздно спохватились. Боюсь, что все аспекты не успеем осветить, потому что очень разнопланово. Но я попробую поэтапно. Первое, почему поднялся такой шум и меня по беспределу вернули - это то, что в отношении меня был применен персональный специальный наряд. Об этом почему-то мало где было озвучено, в том числе и моими защитниками. Это страшная вещь, это термин еще времен ГУЛАГа, это так называемая путевка в одну сторону, когда люди не возвращаются. Я сталкивался, работая в органах КГБ СССР: такие персональные наряды во времена Брежнева применяли тоже в отношении особо неугодных лиц, посылали в зону Джезказгана, где после подземного ядерного взрыва они чистили шахты. И когда я пытался, будучи следователем, вызвать одного свидетеля в Москву, категорически воспротивились, сказали, что у него персональный спецнаряд. Я думал, что это ушло в небытие. Однако в современные времена, - я так считаю, что из-за того, что президентом России стал силовик из ФСБ, - вернулись к тем самым терминам и понятиям. Ко мне был применен персональный специальный наряд. У меня есть его номер. Подписал по требованию Главной военной прокуратуры первый заместитель директора УФИН господин Краев. Это бывший начальник свердловского УВД, который отсюда уволился со скандалом за связь с уралмашевской организованной преступной группировкой. Это первый вариант. Я покопался в законодательстве: в федеральном законе такого понятия нет. Однако в Министерстве юстиции есть приказ, что такой персональный наряд может применяться в отношении лидеров преступных группировок, изменников родины и террористов. Поскольку сейчас смертной казни нет, тем не менее, в зоне приводить в такое состояние, чтобы они не могли продолжать свою деятельность. Почему ко мне применили, могу только догадываться, о чем я в дальнейшем скажу. Следующий момент, - почему вернули. Я когда вернулся, выступил на пресс-конференции и затронул два вопроса, которые были очень болезненны для генеральной прокуратуры, для главной военной прокуратуры и для ФСБ. Первый вопрос – это продолжение адвокатской работы по взрыву домов. К тому времени еще не все было потеряно, не все доказательства были уничтожены. И второе момент то, что я буду добиваться ответственности тех, кто фабриковал дело. Я подал заявление на пересмотр, прежде всего подброс пистолета, который официально числился изъятым правоохранительными органами. Вот это и послужило основанием, что меня решили снова и устроили жесткую изоляцию и прессинг, чтобы было не до обжалований.

Дмитрий Волчек: Чуть подробнее о взрывах домов. Вы сказали, что тогда, то есть в 2005 году, не все доказательства были уничтожены. Какие именно доказательства и доказательства чего?

Михаил Трепашкин: В прессе, что касается меня, прозвучало только то, что я представлял интересы потерпевших сестер Морозовых Татьяны и Алены, которые потеряли при подрыве дома на улице Гурьянова в Москве мать, и то, что у меня были договоренности с рядом лиц из этого же дома, что я буду представлять их интересы и что якобы есть доказательства причастности спецслужб. Это было заявлено правильно, потому что основные доказательства не разглашались из-за того, что могли быть утрачены, могли быть уничтожены лица, свидетели, а там такие были и очень веские. И плюс были ситуации, для того, чтобы выстроить единую целостную доказательственную версию, мне нужно было залезть в дело по подрывам и кое-что уточнить, то есть достать недостающие звенья и приклеить к своей версии. И тогда у меня была бы полная картина, которую я мог бы обнародовать и прочее. Поэтому я имел ряд материалов, которых не было даже в комиссии общественной, оттуда я предполагал, что могла быть произведена солидная утечка, из-за которой не просто пострадают люди, а могли быть убиты просто-напросто. У меня ряд доказательств было в компьютере, который изъяла незаконно московская прокуратура. Он не фигурировал как вещественное доказательство, просто забрали мое имущество и все. Там были собраны все эти сведения. Я боялся, что они будут уничтожены. Сейчас их уничтожили за давностью времени, так и не вручив мне, хотя это не вещдок, еще раз повторю. Все, что было в компьютере у меня, уничтожено.

Что касается оглашений, я факт могу в двух сказать, в чем суть, не называя конкретных фамилий, поскольку они по-прежнему работают в органах внутренних дел. Я один из моментов затрону, а их у меня порядка десяти. Вызывает меня в региональное управление по борьбе с организованной преступностью довольно-таки крупный чиновник и говорит: в 99 году, когда были подрывы домов, здесь в Москве нами была задержана группа лиц, предлагавших гексоген. Мы провели мероприятие, то есть подставили своего сотрудника и взяли их с поличным, засняли все на видеокассету. Но тут же прибыли люди от Патрушева, забрали все материалы, мы только успели скопировать видеокассеты и кое-что из документов. Все забрали, все выгребли. Нас, говорит, больше всего покоробило, что они заставили всех ребят, которые нормально провели операцию, уволить. Вот если будет влиятельная сила, то мы могли бы показать и эту кассету, когда мы брали с поличным, и это тот же самый гексоген, который применялся при подрыве домов, в этом даже сомнений нет, и то, что взяли это люди Патрушева. Подобное, как с Рязанью произошло, может быть те же самые лица были, я не исключаю. Я намеревался в суд, когда начнется по делу Крымшамхалова и Декушева, вызывать некоторых свидетелей и попытаться эту пленку, потому что там они не смогли спрятать, поскольку она бы получила огласку. Хотя процесс закрытый был, но все равно, я думаю, определенную огласку. Вот это один из моих шагов, о котором я сейчас могу сказать, потому что к делу этому я вернуться не смогу, протянули довольно длительное время, содержали меня в зоне, чтобы про то дело забыли и поднять его сейчас можно, только если изменится власть, я думаю. Но даже если поднимут, за давностью времени будет не так воспринято все это. Потому что после подрыва домов был ряд терактов, на фоне которых, не хочу сказать, что потерялась, но значительно уменьшилась значимость этого дела.

Дмитрий Волчек: Многие аргументы в пользу такой версии изложены в книге Литвиненко и Фельштинского «ФСБ взрывает Россию». Вы согласны с основными доказательствами, которые приводят авторы?

Михаил Трепашкин: Я в принципе согласен, но не со всеми. Некоторые сказаны очень категорично, но недостаток доказательств. Я об этом сужу как следователь, потому что у меня следственное образование. Там нужно было побольше собрать, потом это все выплеснуть. Но может быть со своей точки зрения они правы. Я бы как раз те звенья, которых там недостает, собрать конкретные доказательства намеревался из материалов дела. Но это было преподнесено, когда меня арестовывали, так, что якобы Литвиненко и Березовский установили контакт почему-то с контрразведкой, не с разведкой, а именно с контрразведкой Великобритании, и по их поручению они обратились ко мне, чтобы я покопался в этом деле и поискал компромат на федеральную службу безопасности Российской Федерации. Сами понимаете, что если компромат есть, то его найдешь, а если его нет, если все чисто, его никогда не найдешь. Тем не менее, видите, как это восприняли. И эта информация была подшита в деле, послужила причиной наряду с той информацией, что касается РУОПа, она тоже стала достоянием гласности ФСБ в то время, я даже не знал, что они об этом знают, но потом прочитал, они, оказывается, тоже об этом знали. И за неделю до процесса о взрывах домов меня, я не знаю, как назвать, изуверским способом арестовали и все.

Дмитрий Волчек: Пока вы находились в заключении, Александр Литвиненко был убит. Есть ли у вас ответ на вопрос, зачем его убили?

Михаил Трепашкин: Версии, мои версии, потому что доказательств нет, я уже в это время сидел. Версий, конечно, много. Но наряду с ними у меня давно витала версия, что над ним висит смертельная опасная. Очень боялись ряд генералов ФСБ, сотрудников ФСБ действующих, что он напишет еще одну книгу, где раскроет полностью деятельность управления по разработке преступных организаций. Там было много трупов. И то, что Литвиненко своевременно не смог об этом написать, видимо, сам себе создавал угрозу. Если бы она была раньше опубликована, они бы больше думали о том, как бы это все скрыть и меньше бы думали о Литвиненко. А так на них висел такой меч, что в любой момент он может об этом написать. А люди двигались в политику, Госдуму и так далее. Одна из версий, послужившая причиной уничтожения, не потому что он написал книгу по взрывам домов и обвинил, нет, это и так было известно, а именно боялись новых фактов. И как я понял, он мотался по Европе, в Италии, и Испании, и там можно было собрать некоторые доказательства, которые бы послужили камушками в эту корзинку, которую он мог описать, опубликовать.

Дмитрий Волчек: Вы передали в этом году британским журналистам свои показания по делу Литвиненко и указали, что к его отравлению причастен действующий полковник ФСБ, один из тех, кто участвовал в вашей знаменитой пресс-конференции 98 года. Вы могли бы подробнее рассказать об этой вашей версии?

Михаил Трепашкин: В полной мере описать не смогу за неимением времени, потому что очень длительная эпопея. Немножко уточню информацию: не он является организатором или исполнителем, он просто причастен к той группе, которая планировала убийство Литвиненко. Если бы эту группу посмотреть, что это за группа, не исключено, что это последнее убийство как раз и связано с этим. Теперь поподробнее некоторые моменты. Я еще раз хочу сказать, что не смогу огласить и, более того, что я письмо писал, там тоже несколько фактов оглашены, не полные. Я все же считаю, что все сейчас невозможно в силу определенных причин. Что касается причастности группы. Первый момент: Литвиненко после того, как он сбежал за границу, спасая свою жизнь, не потому, что хотел секреты высказать, которыми не владел, я в этом абсолютно уверен, чисто спасая свою жизнь. Я с ним контактов не поддерживал, я только в 98 году незадолго до пресс-конференции. В это время начал навязчиво подъезжать ко мне Шебалин, которого я тоже раньше не знал. И характеризовали его все однокурсники по учебе очень мстительным человеком, лживым и нехорошим. И даже сотрудники ФСБ действующие его так же характеризовали. Тем не менее, он навязчиво старался подъехать, то ему надо посмотреть документы по пресс-конференции, а у меня они были в отдельной папочке как у адвоката сосредоточены, то еще по каким-то причинам. Я его допускал к этим документам. И он попросил меня: «Надо позвонить, узнать, чем занимается Литвиненко». «Зачем тебе?». «В ФСБ попросили, не пишет ли он третью книгу и так далее». Я прикинул: ничего страшного нет, если позвоню. И мы звонили. Звонили из редакции газеты «Стрингер», если слышали такую.

Дмитрий Волчек: В каком году это было?

Михаил Трепашкин: Это было, если не ошибаюсь, конец 2000 или начало 2001 года, где-то так. И была включена громкоговорящая связь по телефону. Я задавал вопросы: не собирается ли он писать третью книгу? Он сказал, что да, собирается. Где он работает? Он сказал, что работает разносчиком почты, а почта приравнивается в Великобритании к военной структуре. Поговорили и все. С тех пор Саша Литвиненко стал часто мне звонить, мы обменивались мнениями по различным политическим вопросам. После того, как я позвонил, несмотря на то, что Шебалин просил по просьбе ФСБ, уже впоследствии, после привлечения к уголовной ответственности, я узнал, что Шебалин тут же бежал в ФСБ и писал рапорта и доклады, что я поддерживаю систематические отношения с Литвиненко, передаю ему информацию, собираю компромат на Федеральную службу безопасности Российской Федерации и так далее. Потом он опять от имени ФСБ начал просить меня, чтобы я съездил в Лондон и узнал, где работает Литвиненко, маршрут имеется в виду, на какой улице и прочее. Просто встреться в какой-то гостинице, только заранее скажи, в какой, потому что официальный адрес не совпадает с реальным его местом жительства, его найти не могут. А если ты встретишься, люди знают тебя, возьмут его на контроль, проследят, где он живет и так далее. Я подумал - зачем? Я не думал, что ставятся какие-то экстренные вопросы. Я стал оформлять выезд, созвонился с Литвиненко: да, пожалуйста, приезжай, как раз по делу Березовского поговорим и так далее. Но мне тогда не дала визу Англия, Россия выпустила, и ФСБ были не против, но не впустила меня Англия, написали в отказе: неясна цель вашего приезда. Это посольство Великобритании, которое на набережной Смоленской расположено. Я в принципе был рад: не выехал, и слава богу.

Потом в третий раз Шебалин вышел на меня. Я пропускаю те моменты, когда неоднократно говорил, что давай вместе работать против Литвиненко и уйди из комиссии по взрывам домов и тогда тебя никто не тронет. Я говорил со своими шефами, совершенно точно, тебя не тронут. Кончай с Ковалевым Сергеем Адамовичем контактировать в Госдуме и так далее. Я эти моменты пропускаю, такие разговоры были не единичны. Я, конечно, имея свои принципы, отказывался. В 2002 году в конце августа - начале сентября я встретил у здания Никулинского суда своего старого знакомого по 95 году Евстигнеева Александра, который сказал, что в Москве появился полевой командир Салмана Радуева Абдул - это специалист по террористическим операциям, у него кличка Абдул Кровавый была. А до этого, работая свидетелем моего подзащитного, я узнал, что на западе, юго-западе Москвы появилось много боевиков, они приходят на стрелки с оружием, не боятся. У нас ствол появится, и то гоняются, а они смело в Москве, что-то не то творится. Это первая информация с мая 2002 года. И вот смотрите, информация, что боевики появились, потом появился полевой командир Салмана Радуева Абдул, я понял, что готовится какой-то террористический акт. И при очередном звонке Шебалина я попросил, чтобы мы встретились и начал на эту тему разговаривать. «Понимаешь, давай лучше про Литвиненко». Создана серьезная группа, которая будет (было сказано матерное слово, оно в интернете записано), мочить, одним словом, все, что связано с именем Литвиненко и Березовского. И начал просить: «Помнишь, в Бирюлево у него родственники какие-то». «Я не помню». «Миша, его родственник, дай его данные, его, типа того, мочканут». «Ты что, меня под мокрое дело подписываешь? Я этим заниматься не буду. Ты посмотри, что у вас творится». И тогда передал часть документов по этой группе Абдула, которую я задерживал ранее, еще в период первой чеченской кампании в Москве, не где-то, а в Москве, они тоже готовили акцию, но она сорвалась. Я ее сорвал, за что получил медаль «За отвагу». Вот эти передал. Он сказал: «Раз ты не с нами, значит ты против нас». Группа очень серьезная, я, честно признаться, не задался вопросом, из кого она состоит – бывших, действующих, так далее. Я так понял, серьезная может быть только из действующих, потому что бывшие будут вряд ли на таком уровне работать, когда дело прекратить, тем более возбужденное против меня Главной военной прокуратурой к тому времени и так далее. Я об этом писал и по тому делу, и когда меня арестовали, сразу после ареста. Это не значит, что убили Литвиненко, я сразу об этом вспомнил, об этом начал рассказывать. Нет, у меня все это отражено в документах старых по уголовному делу, я все описывал, встречи как были, что именно Шебалин выступал в качестве провокатора, потом преподносил в ФСБ в совершенно искривленном виде. Я конкретно написал, что если не хотите сесть, не подпускайте к себе агентов нынешнего ФСБ, потому что им надо как-то отличиться, особенно таким как Шебалин, они начинают фантазировать. И в результате все извращают и вы представляетесь чуть ли не террористом в их глазах на этих бумажках, что фальшь пошла довольно солидная. Описывал про эту группу, как вербовал.

Дмитрий Волчек: А Литвиненко вы рассказали об этих разговорах?

Михаил Трепашкин: Литвиненко я практически обо всех разговорах этих при очередном звонке говорил. И если их фиксировали, а я думаю, что некоторые фиксировали, эти все разговоры должны быть в ФБС записаны или ФАПСИ. И когда все случилось, еще до смерти Литвиненко писал письма, они, по-моему, опубликованы на Западе, где конкретно говорил: помнишь, я тебе передавал то-то, то-то? Я еще один момент считаю необходимым упомянуть: когда поступила информация не только от Шебалина, но и от других лиц, якобы она исходила из ФСБ, что все, кто причастен к выпуску книги «ФСБ взрывает Россию», будут уничтожены, и что выехала в Штаты группа из трех человек, сотрудников федеральной службы безопасности, в том числе одна девушка, для инсценировки по месту жительства Фельштинского в город Бостон. Он является профессором Бостонского университета. Вот такая информация была. Поэтому когда все случилось, то, что я писал, я могу снова огласить повторно, что это все готовилось заранее. Но наряду с практическими мерами по подготовке его уничтожения готовилось идеологическая основа. Ведь заметьте, он никогда не обвинялся в измене родине, а погиб как изменник родины, был убит. И везде так преподносится, что изменник родины, убит и правильно. Мнение такое среди народа распространялось, среди российских правозащитников и так далее. Но ему, во-первых, не вменялась измена родине, он только за превышение должностных полномочий заочно получил три с половиной года условно. Это говорит о том, что еле-еле что-то натянули. Кроме того, я знаю, как фабриковалось дело точно так же, как мое. И еще один момент есть. Так вот он не мог обладать даже сведениями секретными, а его пытались обвинить чуть ли не в шпионаже. Тогда можно любую уборщицу обвинить. Или как Луговой говорит, что меня вербовали, якобы Фонд гражданских свобод, если я не ошибаюсь, или про Литвиненко говорил. Зачем его вербовать, если, во-первых, он «подберезовик» - такая терминология употреблялась, а во-вторых, он не имеет доступ к той информации, которая бы представляла интерес для спецслужб. Но он уже отработанный материал, не имеет допуска ни к администрации президента, ни к охране высших должностных лиц. Он занимается бизнесом, а кому нужен бизнес, что он производит в Рязани какое-то вино. Какое это имеет отношение к шпионажу? Конечно, не может иметь никакого отношения. Поэтому смешно выглядит подготовка идеологической базы, чтобы оправдать убийство Литвиненко, чтобы никто не копал, никто не интересовался и так далее. Хотя убийство, оно и есть убийство, зверское убийство. Просто идеологическая основа создана. И ведь создавал кто, корни явно видно – ФСБ. Значит причастны. Это еще один косвенный, но очень важный аргумент.

Дмитрий Волчек: Почему был выбран именно такой способ убийства – отравление радиоактивным полонием?

Михаил Трепашкин: Во-первых, с учетом того, что Шебалин просил меня встречаться с Литвиненко, чтобы те люди, которые будут сидеть в кафе или гостинице, отследить его маршрут, поэтому я предполагал, что хотели его пометить. Тем более Иванов Сергей, министр обороны в то время, заявил, что запущен спутник, через который будут отслеживать. Речь шла об арестованных, если у них на ноге будут браслеты, будут отслеживать, а по радиационному следу тем более, раньше отслеживали, а тут тем более. Я знаю, что в советские времена использовались меточные средства радиоактивные для пометки денег и произведений искусства, которые нельзя было пропустить за границу, потому что при прохождении таможенного контроля счетчики начинали трещать и тут же обнаруживали, даже если далеко спрятано, обнаруживались эти предметы. После изъятия они месяц держались в сейфе, нельзя было людям дотрагиваться, потом это переставало быть радиоактивным. Поэтому у меня было предположение, что его хотят подметить, чтобы отследить то ли со спутника, то ли еще по каким-то моментам, где он проживает, с кем контактирует и так далее. И случайно она попала туда. Тем более, что мне практически такую же роль как Луговому выполнить предлагали. Я сомневаюсь, что Луговой сам разрабатывал эти акции или хотел специально убить по чьему-то заданию. Я думаю, он был ячеечка в целой цепи лиц, действий и этого преступления. Может быть, он не знал, что Литвиненко будет убит, думал, что просто будет помечен или еще что-то такое. Что касается сыворотки правды, его же не допрашивал, с ним долго не беседовали, тем более я один сидел, я эту версию исключаю абсолютно, а вот как меточное средство могли использовать и случайно убить. Другой момент, что так демонстративно – это уже на втором месте. Можно предположить, что как назидание, что будет с каждым, кто будет выступать против спецслужб России.

Дмитрий Волчек: Вы говорили, что у вас есть некоторые соображения по поводу убийства Анны Политковской.

Михаил Трепашкин: Да, но эту тему я пока не хотел бы затрагивать. Потому что нужно все факты излагать в единую цепочку, чтобы было понятно и действительно объясняло, что я говорю. Я только два момента хотел бы сказать, что мы с ней работали по целому ряду программ, в том числе по «Норд-Осту», я передал информацию, которая была получена, она, по-моему, озвучила, что не было Мовсара Бараева в «Норд-Осте», там был другой человек. Она подтвердилась, но смотрите, через какое время. Почему-то настойчиво кричали, что там был Мовсар Бараев. Там еще был целый ряд лиц, которых не было среди убитых, нигде не фигурируют. У нас с ней было много программ. Я с ней знаком с 1996 и с этого времени сотрудничали по многим программам, хотя обо мне она писала очень мало, писали больше другие газеты в 90 годы. Она собиралась ко мне приехать накануне убийства, но задержалась на несколько дней. В эти дни она как раз была убита. Она передала по электронной почте моему адвокату нижнетагильскому, что задержалась с выездом в связи с тем что не могла созвониться с моей женой, чтобы узнать обстановку и мне потом передать, что там дома, и не смогла встретиться с защитниками. И в это время ее убивают. С учетом того, что у меня по моему делу тоже при странных обстоятельствах погибло ряд свидетелей, в том числе девушка 84 года рождения, которая видела, когда к ко мне заходили сантехники и появлялись в том месте, где потом были патроны обнаружены. Она погибла при очень странных обстоятельствах. Соседка, которая заходила, видела сантехников, она, правда, пожилая была, умирает. Еще ряд моментов был. Можно предположить, что и здесь я ведь основную тему ставил, что за четыре года никто не знает, какую гостайну разгласил, кому, что мне в приговоре записали, соответствует ли эту делу. Мне говорили, что якобы Политковская будет этим заниматься, в том числе правозащитники, исполнительный директор общероссийского общественного движения Лев Александрович Пономарев говорил, что тему будет освещать Политковская. Она как раз хотела приехать, на эту тему поговорить. Это предположение, одно из предположений. Кроме того, вот обвиняют Рягузова, не могу сказать, причастен или не причастен. Точно такой же метод, когда я работал в УСБ, я как раз поднимал на повестку дня, что сотрудники наружного наблюдения по заказу преступных группировок устанавливают телефоны, адреса и за это получают по сто долларов за час работы, участвуют в обсуждении убийств того или иного коммерсанта, а оружие после убийства, используя удостоверение, увозят на дачу в Истру и прячут. То есть те же самые действия, которые вменяются в отношении лиц, причастных к Политковской, я не знаю, насколько серьезное участие, но тем не менее, они использовались, и их почему-то не поднимали, а прятали всячески. Вот один из моментов конфликта моего с Патрушевым Николаем Платоновичем, из-за чего я ушел из органов в 97-м году.

Дмитрий Волчек: Михаил Иванович, вы знаете очень много опасных вещей, опасных для вас в первую очередь. В 2005 году у вас была возможность уехать из страны и многие ваши друзья настойчиво вам этот вариант предлагали. Тогда вы его отвергли. Вы решили остаться в России и сейчас, несмотря ни на что, насколько я понимаю?

Михаил Трепашкин: Да, я по возможности планировал съездить за границу в основном в целях лечения. Но тем не менее, жить я намерен в Российской Федерации, бороться за изменение законодательства, изменение общества, расследовать дела в отношении лиц, погрязших в коррупции. Опасения, если бы я был один, когда было много покушений, все же удалось мне выбраться благодаря солидным знакомствам в той же системе спецструктур, силовых структур российских, я думаю, все позади. Тем более поддержка общественности, СМИ, где упоминают об этом деле. Мне легче в таких условиях действовать. В тех удавалось выворачиваться и выживать, я думаю, что в этих легче.

Дмитрий Волчек: Правозащитники, которые занимались вашим делом, били тревогу из-за состояния вашего здоровья и говорили о том, что в тюрьму вам не передают лекарства. Последние дни заключения вот сейчас вы провели в больнице. Как вы себя сейчас чувствуете?

Михаил Трепашкин: Здоровье за это время я посадил очень прилично. Я потерял практически 25 лет жизни, если так сравнить. Лекарства те, которые выписали гражданские врачи, у которых я консультировался, я доступа к ним не имел. Рекомендации гражданских врачей не выполнялись. Потому что с учетом персонального спецнаряда было строгое указание: за пределы колонии не выпускать, никаких контактов ни с кем. Даже с гражданскими людьми, которые работают в колонии, мне категорически запрещалось обмолвиться несколькими фразами. Жесточайшая изоляция. Каждый день в десять часов отчет по линии главной военной прокуратуры сюда в центр в Москву, с кем я встречался, о чем беседовал, что писал. Для этого были поставлены со всех сторон лица, которые не срывали, что они пишут по указанию по таким ситуациям. Поэтому то, что писали, что якобы оказывается лечение - это не соответствует действительности. Но в последние дни, поскольку я был в очень плохом состоянии, меня действительно подлечили с учетом тех лекарств, которые там возможны. Они не лечебные, они поддерживающие, то есть чтобы дышал, чтобы не задохнулся. Но они бьют по другим органам.

Дмитрий Волчек: У вас астма - главное заболевание?

Михаил Трепашкин: У меня астма, тем более аллергическая, а там поместили, где и вода, и воздух даже у здоровых людей вызывает у кого зуд сплошной, а таких очень много, кто начинает задыхаться. Ясно, что она у меня обострилась. Я думаю, что изменив климатические условия, то есть переехать, где не будет источника аллергии, я думаю, состояние мое улучшится, но все равно надо будет лечиться. До этого я каждый год проходил определенные профилактические процедуры, которые позволяли мне жить, ничуть не отличаясь от всех других.

Дмитрий Волчек: Михаил Иванович, я хочу еще раз вас поздравить с освобождением. Думаю, что журналисты сегодня вас замучили и вам нужно отдохнуть. Но надеюсь, что это не последний наш разговор, потому что очень много тем, которые мы не успели затронуть.

Михаил Трепашкин: Спасибо большое. Во-первых, пользуясь случаем, я хотел бы попросить, если будет какая-то передача, огромнейшая благодарность правозащитникам и представителям СМИ и просто гражданам России, а таких было очень много, начиная с Сахалина, ко мне приходили на день рождения целый мешок телеграмм, открыток, начиная от Сахалина и заканчивая Швейцарией и Швецией. То есть люди меня поддерживали. К сожалению, их поддержка не была использована целенаправленно для того, чтобы добиться пересмотра дела, чтобы я мог пораньше вернуться к семье, к маленьким детям. Тем не менее, огромное спасибо за поддержку прежде всего средствам массовой информации. Я очень буду надеяться, что будет поддержка, я надеюсь на внимание к этому делу, чтобы мне добиться пересмотра. Я отсидел, не совершивши преступления, больше четырех лет. Я хочу не только пересмотра добиться, но и привлечения тех, кто нагло и явно сфабриковал дело, пользуясь тем, что силовые структуры практически бесконтрольны, привлечения их к ответственности с помощью общественности, конечно.

Ярлыки: