Интервью с С. Доренко

Уважаемые посетители! Мы предлагаем вашему вниманию новые материалы в разделе "Видео". Это три части интервью с Сергеем Доренко. Ниже следует комментарий Михаила Трепашкина по поводу интервью.


"Каждый человек, обвиняемый в совершении уголовного преступления, имеет как минимум следующие права:

.....d. Допрашивать показывающих против него свидетелей или иметь право на то, чтобы эти свидетели были допрошены, и иметь право на вызов и допрос свидетелей в его пользу на тех же условиях, что и для свидетелей, показывающих против него;..." (ч.3 ст.6 Конвенции о защите прав человека и основных свобод).

"Военные судьи положили в основу обвинительного приговора сомнительные показания одного единственного свидетеля - полковника ФСБ РФ Шебалина В.В. и отвергли без какой-либо юридической мотивации не один десяток свидетелей защиты. И столько же отказались вызвать в суд".

Военное правосудие по моему делу я вполне обоснованно называю преступным и у меня есть для этого весьма серьезные юридические основания. Из-за политической ангажированности и по предварительному сговору между собой судьи Московского окружного военного суда и Военной коллегии Верховного Суда России вынесли заведомо неправосудный приговор по обвинению меня в совершении деяний, предусмотренных ч.1 ст.222 и ч.1 ст.283 УК РФ. Явно демонстрируя политическую окраску дела и заказ на преследование меня как адвоката потерпевших от подрыва домов в Москве, рассмотрение кассационной жалобы было назначено в два этапа и по датам взрывов: на 9 сентября (годовщина подрыва дома по ул.Гурьянова) и 13 сентября (годовщина подрыва дома на Каширском шоссе) 2004 года.

Ни один аргумент защиты о незаконности приговора судьями так и не был опровергнут. Они просто проигнорировали все доводы защиты и по договоренности с Главной военной прокуратурой, преступно фабриковавшей уголовное дело, не пропустили мои жалобы в вышестоящие инстанции.

Приведенная выше видеозапись показаний незнакомых мне в то время сотрудников УРПО ФСБ РФ Гусака А.И., Литвиненко А.В. и Понькина А.В., сделанная еще 20 апреля 1998 года, - это одно из доказательств того, что Патрушев Н.П. и некоторые другие руководители органов ФСБ РФ давно готовили в отношении меня провокацию за то, что я разоблачал их противоправные коррупционные дела. Но суд отказался принять эти видеопоказания 3-х свидетелей. Отказался он принять и письменные показания свидетеля Литвиненко А.В., полученные в соответствии с законно существующей процедурой в Лондоне и присланные в Россию (см.приложение). Такие показания мешали судьям исполнить заказ на мое незаконное осуждение. Зато они положили в основу обвинительного приговора показания полковника ФСБ РФ Шебалина В.В., который, будучи запуганным уголовным преследованием за реально совершенные преступления, согласился писать заведомо ложные доносы и давать ложные свидетельские показания.

Изложенное явно нарушает требования ст.6 Европейской Конвенции о защите прав человека и основных свобод. Надеюсь, Европейский суд по правам человека даст свою оценку российскому беспредельному правосудию.


М.И.Трепашкин
30 декабря 2007 года.

Заявление С.С. Наугольных

В Тагилстроевский районный суд города Нижнего
Тагила Свердловской области от
Наугольных Сергея Сергеевича, 1984 года рождения,
осужденного по ч.2 ст. 158 ч.2 УК РФ к одному году
шести месяцам лишения свободы в колонии -
поселении, содержащегося на участке колонии -
поселения при ФГУ ИК-13 г.Нижнего Тагила, 19 отряд,
начало срока 11.08.05 г., конец срока 10.02.2007 года,
л.д.14354.

З а я в л е н и е
касательно наложенных взысканий на Трепашкина М.И.

Город Нижний Тагил
19 мая 2006 года

Прошу данные, изложенные в данном заявлении, учесть по делу осужденного Трепашкина М.И. в качестве моих собственноручных показаний, так как явиться в суд лично по собственной инициативе мне затруднительно из-за нахождения под охраной в ФГУ ИК-13.

Мне известно, что взыскания на Трепашкина М.И. налагались незаконно по сфабрикованным материалам. При этом использовались лжедоносчики, которые по просьбе начальника отряда майора внутренней службы Головина А.Ю. писали так называемые «докладные» с заведомо ложными показаниями о якобы совершении Трепашкиным М.И. различных нарушений ПВР ИУ. В 19 отряде все знают, что такие осужденные, как Лисицын А.В., Исаков Ж.Т., Кашин П.А. и некоторые другие являются штатными лжедоносчиками для фабрикации правонарушений и наложения взысканий на неугодных лиц.

В частности, в отношении Трепашкина М.И., когда фабриковались якобы нарушения им режима, для написания ложных докладных начальник отряда майор внутренней службы Головин А.Ю. использовал следующих осужденных:

1) По событиям 17 декабря 2005 года осужденных Исакова Ж.Т., Захарова С.В., Кузьмина И.В. Их не было в момент досмотра Трепашкина М.И. на КПП (туда в силу сложившихся правил досмотра запускают лишь по одному человеку), но они по просьбе Головина А.Ю. написали явную ложь о том, что у Трепашкина М.И. якобы был обнаружен и изъят одеколон, которого у него никто на самом деле не обнаруживал и не изымал. Все, кто был в колонии-поселении на декабрь 2005 года знают, что Трепашкин М.И. приобрел в городе пробник духов или туалетной воды и, никуда его не пряча, спросил разрешения на его пронос в общежитие. Сотрудник отдела безопасности Каюда Р.И. не разрешил занести пробник на территорию колонии-поселения, забрал его с собой и вернул адвокату Трепашкина М.И. Об этом случае примерно через 10 дней узнал Головин А.Ю. и желая наказать Трепашкина М.И. за жалобы в адрес заместителя Генпрокурора РФ в УралФО Золотова Ю.М., сфабриковал материал о якобы обнаружении у него на КПП (еще до захода на КПП) одеколона. Так как мы все проживали компактно и вопрос наложения взыскания на Трепашкина М.И. обсуждался среди осужденных, я был осведомлен и происходящем (как и многие другие).

Я знаю, что в тот день, 17 декабря 2005 года, Трепашкин М.И. был в городе и вместе проходил КПП с осужденным Рожиным Д.И., с которым я поддерживал приятельские отношения и он мне рассказал о всем происходящем в тот день с Трепашкиным М.И., что он покупал и как обращался с просьбой пронести пробник;

2) По событиям 11 января 2006 года для написания ложных докладных начальник отряда Головин А.Ю. использовал осужденных Лисицына А.В. и Кирьянова С.М.

Этот инцидент тоже обсуждался в отряде между осужденными как пример безответственного беспредела со стороны начальника отряда Головина А.Ю. Трепашкина М.И. больного посадили в ШИЗО за то, что он обратился за медпомощью к врачу.

Практически все в 19 отряде на тот момент знали, что при разговоре Трепашкина с врачом были Рожин Д.И., Ишуков В.П., Крючков С.Л. и Молоков В. Осужденных Лисицына и Кирьянова там не было, но они по просьбе Головина А.Ю. написали заведомо ложные докладные, чтобы Трепашкин М.И. якобы кричал на врача и выходя громко хлопнул дверью.

Путем обмана ложную докладную Головин А.Ю. заставил написать Крючкова С.Л., который только что прибыл в колонию-поселение и не понимал, что происходит. Когда Крючков С.Л. узнал, что за ложные показания может быть уголовная ответственность и что из-за этой докладной Трепашкина М.И. незаконно поместили в ШИЗО, Крючков С.Л. просил у начальника отряда обратно свою докладную, но тот ему отказал. Крючков сам рассказал мне о том, что в действительности происходило в тот день в кабинете врача, а именно: Трепашкин не кричал и не хлопал дверью, вел себя предельно корректно.

3) По беседе с прокурором 26 января 2006 года использовались ложные докладные Лисицына А.В., Кашина П.А. и Зверева А.В., которые записали, что Трепашкин использовал в ходе беседы нецензурные выражения. В действительности Трепашкин М.И. беседовал с прокурором Фирсовым О.В. за закрытой дверью (так бывает всегда при беседе с представителем прокуратуры), через которую ничего не слышно. Все трое написали ложные докладные по просьбе того же Головина А.Ю.

Все осужденные участка колонии-поселения при ФГУ ИК-13 уверены, что в отношении Трепашкина М.И. организованы преследование и сфабрикованы материалы для наказания, чтобы сделать из него злостного нарушителя и поменять режим содержания.

Со всей ответственностью за свои слова свидетельствую, что в ФГУ ИК-13 начальник отряда Головин А.Ю. организовал травлю не только Трепашкина М.И., но и тех, кто выражает солидарность с ним и ведет борьбу с нарушением законов и прав осужденных. Также могу свидетельствовать, что начальник отряда Головин А.Ю. неоднократно выбрасывал заявления, жалобы и обращения в различные инстанции (вместо того, чтобы отправить их как требует Федеральный закон) не только Трепашкина, но также Рожина Д.И. и мои.

Мы неоднократно обращались с просьбой о проверке фактов произвола Головина А.Ю., но Нижнетагильская прокуратура по надзору за исполнением законов в ИУ всячески скрывает это.

Данное заявление я не направляю по почте, т.к. оно может быть также выброшено, а передаю его лично Трепашкину М.И. для использования в судах в порядке ст.399 УПК РФ, если не будет обеспечена возможность лично явиться в суд и там дать показания.

Прошу рассматривать данное заявление как собственноручные показания.

Об ответственности за заведомо ложные показания я ознакомлен, ибо имею юридическое образование.

(подпись) Наугольных С.С.
19 мая 2006 года.

Показания свидетеля Варлакова С.Н., данные в суде

Тагилстроевский районный суд
от осужденного Варлакова Сергея
Николаевича по ч.2 ст.264 УК РФ к 3
годам лишения свободы с
отбыванием наказания в колонии-
поселении, начало срока 11.08.2004,
конец срока 10.08.2007 (колония-
поселение при ФГУ ИК-13).

Показания, данные в суде, свидетеля Варлакова С.Н.
(тезисно, в письменном виде для приобщения к материалам дела)

1. Я отбываю наказание за ДТП, т.е. за преступление, совершенное по неосторожности - ч.2 ст.264 УК РФ, являющееся преступлением средней тяжести. До ДТП являлся сотрудником уголовного розыска.

2. По приговору Тугулымского районного суда от 11.08.2004 года, осужден по ч.2 ст.264 УК РФ к 3 годам лишения свободы с отбыванием наказания в колонии-поселении и лишением права управлять транспортным средством на 2 года.

На основании п.«а» ч.1 ст.58 УК РФ лицам, осужденным за преступления, совершенные по неосторожности, отбывать наказание назначается в колониях-поселениях.

3. Администрацией ФГУ ИК-13 мне меняли режим колонии-поселения на общий режим через Тагилстроевский районный суд.

4. Режим мне меняли дважды по надуманным основаниям 28.07.2005 и 12.12.2005 г. Тагилстроевским районным судом. Заседания проходили без меня, без моего уведомления мне вменяли в нарушение деяния которые не имели в действительности места и не являются правонарушением вообще. Грубо нарушена ч.2 ст.54 Конституции РФ.

Кассационным определением Свердловского областного суда оба постановления были отменены. Я целый год по данным постановлениям провел в камерной системе ПФРСИ ФГУ ИК-13 с 30.07.2005 по 26.02.2006 и с 10.07.2006 по 31.07.2006 г.

5. Никаких нарушений мною допущено не было. Когда, как и кем я был признан злостным нарушителем, я не знаю, до меня ничего не доводили и ни с чем не знакомили. Нуждаюсь в лечении и обследовании.

6. В судебном заседании 11.12.2006 г. для меня впервые озвучили, что по «вменяемым» мне нарушениям как недобросовестное отношение к обязанностям дежурного по камере ШИЗО 14.07.2005 г., имеются «докладные» осужденных Лисицына А.В. и Радзевича А.А. Что содержится в этих докладных, мне неизвестно, сам я их не видел. Знаю Лисицына А.В., знаю, что он осужден за тяжкие преступления и писал ложные докладные на Андреева Дмитрия, Морой Степана, Трепашкина М.И. по указанию сотрудников администрации.

7. На мой взгляд, это были ложные доносы.

8. Лисицына я знаю, он работал завхозом ШИЗО ФГУ ИК-13, но к нам в камеру он никогда не заходил и не проверял у нас ни порядок, ни исполнение обязанностей. Кто такой Радзевич, я вообще не знаю. Лисицын писал докладные по указанию администрации зачастую с ложными сведениями (сам был свидетелем его извинений за ложные докладные на Морой Степана).

9. Мне неизвестно содержание докладных, меня с ними не знакомили.

10. Да, писались ложные докладные на Морой Степана, Андреева Дмитрия, Фролова Игоря, Трепашкина Михаила Ивановича. Со слов Лисицына А.В., будучи допрошенным в суде, он показал, что писал много ложных докладных на Трепашкина, но о чем писал, он не помнит и подтвердить в суде ничего не смог. Сам он никогда не присутстсовавал при «нарушениях», а писал все по просьбе сотрудников администрации и с их слов.

11. Да, мне известно, что фельдшер медчасти ФГУ ИК-13 Миронов составил ложные документы о нарушениях режима Трепашкиным М.И. А потом, осознав творимый беспредел, уволился из колонии.

12. Да, ряд заявлений и жалоб не дошли до адресатов. Потерялись как бы.

13. Это нарушение ч.1 ст.50 Конституции России, гласящей:

«Никто не может быть повторно осужден за одно и то же преступление». Не исполняется определенное приговором суда помещение в условия «режима колонии-поселения». А вместо этого за придуманные деяния (нарушения режима), которые не образуют даже состав правонарушения, нас помещают в условия общего режима, словно мы осуждены за тяжкие и особо тяжкие преступления. Мы подвергаемся двойному наказанию: по приговору суда, а затем без приговора администрацией колонии. Это беспредел!

14. Да, с Трепашкиным М.И. я совместно отбываю наказание на так называемом «участке колонии-поселения». При мне он никогда матом не ругался, всегда корректен в своих речах и высказываниях, вежлив и культурен. Всегда чувствуется грамотный дипломатический подход во взаимоотношениях и высказываниях, высокая культура и ответственность в сказанном.

15. Я считаю (замечу, что и многие другие осужденные, с которыми я общаюсь, именно так считают), Трепашкин не может отрицательно влиять на других осужденных. Михаил Иванович пользуется большим авторитетом, уважением и доверием осужденных как грамотный специалист-правовед, юрист, адвокат с высоким профессиональным знанием законов и конституционных прав граждан, включая прав осужденных на пересмотр их дел и человеческие условия пребывания в местах лишения свободы. К нему все обращаются за консультациями и помощью.

16. Ничего плохого и вообще отрицательного о личности Трепашкина Михаила Ивановича я сказать не могу. Только положительное. Я на своем личном примере увидел, как создается отрицательная атмосфера вокруг человека в ИК-13, как необоснованно признают «злостным нарушителем» без каких-либо нарушений вообще, как действует «субъективно желаемый» подход администрации ФГУ ИК-13 к конкретному неугодившему осужденному.

17. Меня ни с какими нормативными актами о существовании такой формы, как «докладная», не знакомили. Каким нормативным актом предусмотрены эти лжедоносы, мне неизвестно. Я юрист по образованию и могу сказать, что ни одним законом Российской Федерации такая форма доносов – «докладная» осужденного начальнику, не предусмотрена. За написание ложных докладных лица, их написавшие, ответственности не несут. Об ответственности за ложь их авторов не предупреждают и содержание докладных никто никогда не проверяет. Насколько мне известно, ни одним нормативным актом «докладные» не предусмотрены.

Написано собственноручно.

Варлаков С.Н. (подпись)

Заявление осуждённого С.Л. Крючкова

В Тагилстроевский районный суд города Нижнего
Тагила Свердловской области
от осужденного Крючкова Сергея Леонидовича, 16.10.69
г. рождения, по статье 158 ч.2 УК РФ, начало срока
19.11.05 г., конец срока 24.09.2006 г.

З а я в л е н и е

Прошу при рассмотрении материалов по жалобе осужденного Трепашкина М.И. о незаконности наложения на него взыскания дисциплинарного характера от 17.01.06 г. – водворения в ШИЗО на трое суток учесть мои показания, так как я присутствовал при разговоре его с рачом ИК-13 11 января 2006 года в 8 часов 10 минут.

Побудило меня написать это заявление то, что Трепашкин М.И. не допускал никакого невежливого обращения в адрес врача, он обратился за мед помощью, а его незаконно, по оговору, поместили на 3 суток в ШИЗО.

Я прибыл этапом в ФГУ ИК-13 9 января 2006 года и помещен в здание ШИЗО на территории зоны. 11.01.06 г. я был переведен в карантин колонии-поселения при ФГУ ИК-13. Так как на момент моего прибытия в колонию-поселение там не было оборудованного медпункта, врачи осуществляли прием больных в комнате карантина. В карантине на этот момент находились я, осужденные Ишуков В.П. и Молоков В.

11 января 2006 года в 8 часов 10 минут в комнату, которую использовали под карантин, пришел фельдшер Миронов, который сказал нам выйти и ждать до конца приема больных в коридоре. Мы вышли. Возле двери стояли Трепашкин М.И. и Рожин Д.И. Молоков В. на костылях прошел в столовую и сел на табурет. При этом ему было видно, что происходит в коридоре. А я и Ишуков стояли в коридоре между нашей комнатой и столовой, почти рядом с входом в комнату, где проживал Трепашкин.

Мы видели, как в комнату карантина постучал и зашел к врачу Трепашкин. Он пробыл там минуты 2-3 и вышел. Рожину Д.И. он пожаловался, что врач отказал ему в медпомощи: «Отказывается меня лечить». Потом повернулся вслед за входящим в кабинет Рожиным Д.И. и сказал, что будет жаловаться прокурору. После этого он попытался закрыть дверь, но так как был выдвинут ригель замка (чтобы не срабатывала защелка), дверь издала лязг, но не захлопнулась плотно. Трепашкин пошел в нашу сторону и открыл дверь в свою комнату. В это время выскочил врач и громко крикнул Трепашкину, чтобы он вернулся. При этом он сказал: «Ну и жалуйся! Все равно вас лечить никто здесь не будет!». Рожин Д.И. тоже вышел вслед за врачом из кабинета. Трепашкин, возвращаясь к врачу, сказал: «Я нуждаюсь в медпомощи, так как гниет экзема в паху и я не знаю, чем болен. Я же пришел к врачу, не к слесарю». Сказал он это спокойно, не крича, хотя и расстроенным тоном. В ответ врач кричал: «А я не врач, я – слесарь!». Трепашкин М.И. сказал: «Ну извините, я записывался к врачу и надеялся на помощь». После этого Рожин Д.И. и врач (чуть позже я узнал, что его фамилия Миронов и он – фельдшер) зашли в кабинет, а Трепашкин прошел в свою комнату.

При нахождении Трепашкина в кабинете криков оттуда не слышалось, хотя дверь плотно не закрывалась, да и стояли мы недалеко. Невежливого обращения в адрес врача Трепашкин не допускал.

На следующий день меня, Молокова и Ишукова вызывал поочередно начальник отряда майор внутренней службы Головин А.Ю. и спрашивал, что происходило утром 11.01.06 г. в карантине во время приема врача. Я рассказал, как все происходило. Головин А.Ю. сказал, что врач не ричал и речь идет о Трепашкине, что уже написаны докладные, что он кричал и хлопнул дверью. Дал мне прочитать некоторые фразы из докладных, которые подтверждают его слова. И к тому же сказал, что Трепашкин якобы сам признается, что назвал врача «слесарем». Головин сказал, что мы (осужденные) обязаны писать докладные. И в интересах отряда и всех осужденных нужно написать докладную, что Трепашкин кричал в присутствии сотрудника администрации, а выходя из кабинета громко хлопнул дверью. Я находился только второй день в ФГУ ИК-13, поэтому не стал спорить с начальником отряда и под его диктовку написал ложную докладную на имя начальника колонии Золотухина С.С., что 11.01.06 г. в 8 часов 10 минут осужденный Трепашкин громко кричал в присутствии сотрудника администрации, «выходя из кабинета громко хлопнул дверью». Я расписался и поставил дату. Начальник отряда Головин А.Ю. прочитал докладную и предложил дописать в конце: «Прошу Вас принять меры дисциплинарного характера». Я понял, что из-за ложной докладной могут наказать человека (я тогда даже не знал, кто такой Трепашкин и о его конфликтах с руководством колонии) и захотел забрать докладную обратно. Начальник отряда выхватил ее у меня, сказав, что я могу идти и все будет нормально. Чуть позже я узнал, что по ложным докладным, в том числе и по моей, а также по ложному рапорту врача Трепашкина отправили в холодное ШИЗО. Причем, осужденных Лисицина и Кирьянова во время приема врача вообще не было. Они написали явную ложь.

Я переживал о случившемся и неоднократно просил начальника отряда Головина А.Ю. вернуть мне ложную докладную обратно. Но он ответил, что она уже приобщена к личному делу.

В апреле 2006 года я рассказал помощнику прокурора Фирсову О.В., что по просьбе начальника отряда Головина А.Ю. я написал ложную докладную, что Трепашкин якобы кричал и хлопнул дверью. По этой докладной Трепашкина отправили в ШИЗО. Я сказал, что хотел бы получить докладную обратно, но начальник отряда н отдает ее. Фирсов О.В. коротко записал сказанное мной, а потом завил, что если я расскажу, как все было в действительности, то мне нужно будет объясняться, почему я решил поменять показания. Разговор носил какой-то угроржающий тон, чтобы я не отказывался от ложной докладной, написанной под диктовку Головина А.Ю.

Я знаком с положениями об ответственности за дачу ложных показаний, поэтому решил рассказать правду.

Данное заявление я не отправляю, а передаю осужденному Трепашкину М.И. для использования в суде.

Осужденный (подпись) Крючков С.Л.
14 мая 2006 года.


Комментарий: Это заявление было приобщено к материалам дела по обжалованию незаконно наложенных на меня взысканий. Сам Крючков С.Л. рвался в судебное заседание для дачи показаний. Но его в июле 2006 года в срочном порядке (за неделю оформив документы и протащив их через суд!) отпустили по УДО и отправили домой в Кировскую область, чтобы он не появился в суде. А «объективный» судья Ильютик Д.А. в судебном решении вообще не упомянул про показания Крючкова С.Л. Вот таково у нас современное правосудие! Заказное. И судьи заказные. Особенно по политическим делам.

М.И.Трепашкин

Михаил Трепашкин действительно предупреждал Литвиненко

В ноябре прошлого года в Лондоне был убит диссидент, автор нескольких книг, разоблачающих творимые нынешней российской властью беззакония – Александр Литвиненко. Недавно мне стал известен документ, помогающий пролить свет на предысторию этого преступления и его заказчиков.

В мои руки попало письмо, адресованное Александру, с предупреждением об угрозах в его адрес со стороны его бывших сослуживцев. Автор письма – недавно вышедший из тюрьмы политический заключенный Михаил Трепашкин. Письмо было написано в декабре 2002 года. В нем говорится буквально следующее (цитирую с незначительными сокращениями, не влияющими на смысл текста):

«Во-первых, Шебалин (Шебалин В. В. – бывший заместитель начальника 7-го отдела УРПО ФСБ РФ – Е. М.) собирает информацию на всех твоих родственников и близких знакомых. Открытым текстом он заявил, что их всех перебьют (в письме используется более крепкое выражение, которое не привожу по соображениям культурности – Е. М.). При этом он мне сказал (как бы предупредил), что это сделает не он лично, а его знакомые. Он всегда, когда начинает чем-то заниматься лично, предупреждает, что это делает якобы не он. Об этом мне известно прямо со слов Шебалина.

Во-вторых, примерно месяц-полтора назад в США вылетела из Москвы одна женщина (фамилию ее я пока не знаю), родственница одного измайловского авторитета. Кто ее направил, я могу лишь догадываться. Ей поставлена задача: узнать все о месте проживания Фельштинского (Фельштинский Ю. В. – историк, совместно с А. Литвиненко написал книгу «ФСБ взрывает Россию» – Е. М.) в Бостоне, чтобы потом направить туда киллера или вызвать его на встречу под предлогом сообщения интересной информации и убрать. Эта информация получена из источника, заслуживающего доверия.

Почему-то меня предупредили, что если я сообщу эту информацию тебе, то на меня будет очередной наезд со стороны ГВП (Главной Военной прокуратуры – Е. М.)».

Впоследствии власти постарались сделать все, чтобы поставить под сомнение достоверность изложенной в письме информации. Так, 1 декабря 2007 года в передаче Н. Николаева по ТВ представитель властей – господин С. Н. Абельцев (заместитель председателя комитета Госдумы по безопасности) в ответ на заявления М. И. Трепашкина о том, что он заранее в 2002 году предупреждал Литвиненко о готовящемся уничтожении его и близких, бросил фразу: «Трепашкин это говорит потому, что Литвиненко мертв и подтвердить некому». Однако достоверно известно, что это письмо является подлинным. Оно было привезено из-за границы корреспондентом «Нью-Йорк таймс» Дэвидом Новаком, который может подтвердить факт получения письма.

В связи с вышеизложенным возникает ряд вопросов:

1. Была ли установлена личность вышеупомянутой неизвестной женщины, и если нет, то почему? Интерес к «делу Литвиненко» в настоящий момент в мире огромен. Однако про эти события, происходившие всего каких-то пять лет назад, практически никто не вспоминает.

2. Был ли допрошен В. В. Шебалин на предмет подлинности его слов, цитируемых в письме? Если слова подлинны (а лично я в этом не сомневаюсь), то их нельзя расценивать иначе как угрозу, что само по себе может стать предметом судебного разбирательства, так как предусмотрено Уголовным кодексом. Кроме того, следует выяснить, остались ли эти угрозы только словами или были подкреплены конкретными практическими действиями, направленными против Литвиненко, Фельштинского и их близких. Факты указывают на то, что высказывания Шебалина не были пустыми словами – тот же М. И. Трепашкин в статье «Агенты хотели, чтобы я предал Литвиненко», опубликованной в газете «The Times», пишет, что к нему самому неоднократно обращались бывшие коллеги Литвиненко с предложением помочь установить слежку за ним и за Юрием Фельштинским. Трепашкин, естественно, немедленно предупредил своего друга о грозящей ему опасности, но вскоре после этого сам оказался в тюрьме по надуманному обвинению (вот вам и «очередной наезд» – все, как и писал Трепашкин). Кроме того, насильственная смерть Литвиненко уже сама по себе заставляет относиться серьезно к любым сообщениям об угрозах или даже просто недоброжелательных замечаниях в его адрес – любое из них может являться той самой ниточкой, которая и приведет к убийце. Лично мне, тем более после прочитанного, трудно поверить, что ФСБ не предпринимала никаких действий, чтобы устранить слишком уж активного оппозиционера, которому к тому же было очень многое известно о ее незаконной деятельности.

На мой взгляд, обнародование данного письма весьма существенно для расследования убийства А. Литвиненко. Кроме того, М. И. Трепашкин публично и абсолютно бездоказательно был обвинен во лжи. В Интернете даже появилась заметка о том, что на передаче с Николаевым 1.12.2007 г. якобы Абельцев «дал по мордам» Трепашкину. Что ж, публикация письма, полностью разоблачающего клевету Абельцева, является достойным «ответным ударом» – ударом в первую очередь по доводам ФСБ о своей якобы непричастности к убийству Александра Литвиненко.

Елена МАГЛЕВАННАЯ

КОПИЯ ПИСЬМА м. ТРЕПАШКИНА

Михаил Трепашкин на Эхо Москвы

Радиостанция ЭХО МОСКВЫ | Михаил Трепашкин:

С.БУНТМАН: Мы начинаем нашу программу «Народ против…», и сегодня у нас в гостях Михаил Трепашкин. Здравствуйте, Михаил Иванович.

М.ТРЕПАШКИН: Здравствуйте.

С.БУНТМАН: Я вас поздравляю с освобождением.

М.ТРЕПАШКИН: Спасибо.

С.БУНТМАН: Вы как-то сразу чуть-чуть посмотрели на меня тревожно.

М.ТРЕПАШКИН: Да, пока чувство еще не прошло.

С.БУНТМАН: Понятно, да. Уже ведь раз было как-то так… Вот все напоздравлялись, а потом вдруг все отъехало назад. Вот сейчас у вас такой тревоги нет?

М.ТРЕПАШКИН: Сохраняется. Особенно после того как депутат нынешней ГД Абельцев Сергей Николаевич пообещал на следующий год снова обеспечить «одиночку».

С.БУНТМАН: Он депутат прошлой Думы. У нас же выборы прошли!

М.ТРЕПАШКИН: А, тогда я отстал от жизни. Это было 1 декабря. Вот что значит изоляция.

С.БУНТМАН: У нас выборы прошли, так что там много разных результатов. Ну, может, вполне и не будет его там. Как мне говорили, скорее всего не будет.

М.ТРЕПАШКИН: Дай бог.

С.БУНТМАН: Ну ладно, это мы еще посмотрим. Я хочу представить других участников передачи. Это Александр Первачев – адвокат. Здравствуйте.

А.ПЕРВАЧЕВ: Здравствуйте.

С.БУНТМАН: Добрый день. Это член клуба слушателей «Эха Москвы». Вы можете зайти на первую страничку нашего сайта, кликнуть, заполнить анкету небольшую и стать членом клуба. И тоже юрист Дмитрий Харитонов. Здравствуйте, Дмитрий.

Д.ХАРИТОНОВ: Здравствуйте.

С.БУНТМАН: У нас еще будут три члена клуба – из Санкт-Петербурга, из Перми и из Таллинна. Так что у нас представлена Европа в достаточном виде. Я бы хотел, чтобы мы с вами буквально сразу бы проголосовали. Вы знаете, у меня написано – вот я сначала слушателям задам, потом задам Михаилу Ивановичу, и пойдет наш разговор. Слушателям я задам следующий вопрос. Давайте мы попробуем сейчас проголосовать. И вот на какой вопрос я бы попросил вас ответить. Вы считаете ли – я знаю, мнения есть разные, - Михаила Трепашкина политзаключенным? Если вы считаете Михаила Трепашкина политзаключенным, вы звоните по телефону 660 01 13. Если вы не считаете его таковым – 660 01 14. Итак, у нас сейчас пойдет голосование. Ну вот я его и запускаю. Голосование пошло.

ГОЛОСОВАНИЕ

С.БУНТМАН: Итак, считаете ли вы Михаила Ивановича Трепашкина политзаключенным? Если считаете, тогда звоните 660 01 13. Если не считаете – 660 01 14. Ну и естественно, если вы звоните по этим телефонам не из Москвы, то вы прибавляете все полагающиеся для этого случая коды. Михаил Иванович, прежде чем дать слово участникам нашей передачи, - вы сами каковым себя считаете?

М.ТРЕПАШКИН: Я считаю себя незаконно осужденным.

С.БУНТМАН: Вот что значит юрист. На глазах у двух юристов тут же от оценок таких общественных сразу отказывается.

М.ТРЕПАШКИН: Да, с учетом того, что мне было заявлено еще надзирающим прокурором, что состава преступления в моих действиях нет, но вы все равно будете осуждены, потому что есть заказ сверху, чтобы тебя как адвоката отстранить от участия в деле по подрыву домов, можно предположить… если милиции сказать – «да, я считаю себя политзаключенным».

С.БУНТМАН: Да, вы считаете себя политзаключенным. Ну тогда, пожалуйста, пока у нас идет еще 50 секунд голосование, сколько процентов наших слушателей и зрителей считает вас политзаключенным, пожалуйста, кто начнет? Дмитрий, пожалуйста, ваш вопрос.

Д.ХАРИТОНОВ: Ну, я могу согласиться с Михаилом Ивановичем, что он является незаконно осужденным по политическим мотивам, то есть политзаключенным.

С.БУНТМАН: Ну хорошо, и вопрос сразу задайте. Вопрос по тому, и чем занимался Михаил Иванович, и по чему хотите.

Д.ХАРИТОНОВ: Да, я хотел задать такой вопрос. Вы в свое время работали в органах безопасности, и насколько я знаю, в 96-м году, по-моему, вы оттуда ушли. И в 98-м году потом была памятная пресс-конференция, где участвовал Литвиненко, и хотелось бы узнать, с чем связан ваш уход – два вопроса – из органов безопасности, и как вы связаны с Литвиненко, почему вы принимали участие в этой пресс-конференции?

С.БУНТМАН: Хорошо. Одну секунду. Я только объявлю, чтобы сразу сказать, результаты голосования. Позвонило очень много людей, спасибо всем. 91,3% считает, что Михаил Иванович – политзаключенный, и 8,7% придерживаются противоположного мнения. Спасибо всем, кто голосовал. У нас будет еще одно голосование очень важное в конце передачи, а сейчас пожалуйста, Михаил Иванович, на вопросы Дмитрия ответьте.

М.ТРЕПАШКИН: В органах безопасности я прослужил более 20 лет, уволился в 1997 году, за штатом я находился с 1995 года, два года шло судебное разбирательство. Прежде всего, это было связано с тем, что по указанию руководства было приказано поймать с поличным при вымогательстве. Ушел я добровольно-принудительно, написав сразу о причинах ухода в письме Борису Николаевичу Ельцину. Это было 5 мая 1997 года. А негативных процессах, которые происходят в ФСБ…

С.БУНТМАН: Письмо получено, и самое главное – это как, это ваше уже общественное деяние или так полагается – президенту писать?

М.ТРЕПАШКИН: Да нет, это был крик души. Потому что два года шло судебное разбирательство вместо 10 дней. И там очевидно все было, но надо было… какие-то амбиции взыграли, я так полагаю. После увольнения я подал в суд. У меня был суд в отношении трех генералов армии – это Барсуков Михаил Иванович, бывший директор ФСБ РФ, Ковалев Николай Дмитриевич – действующий в то время директор ФСБ, и начальник Управления собственной безопасности того времени – Патрушев Николай Платонович. Мне инкриминировали то, что я задерживая чеченских боевиков, злоупотребил служебным положением.

С.БУНТМАН: Ну, это, в общем… ну, знаете, как у нас задерживают. А может, вы лютовали – сразу, боевик, не боевик, самое главное – мордой в снег или в грязь и давай…

М.ТРЕПАШКИН: Если признаться честно, я ни до одного из них не дотронулся. Я был просто организатором и руководителем этой операции, и насколько мне известно, их задержали с поличным, и никаких мер физического воздействия к ним применено не было. И этот вопрос даже не ставился. Ставился вопрос, что я не имел права выезжать и их задерживать, когда они требовали с банка 1,8 млрд рублей и 30 тысяч долларов с одного из банкиров.

Д.ХАРИТОНОВ: И чем там дело кончилось?

М.ТРЕПАШКИН: Я уволился, подал в суд. Суд я выиграл и ушел в налоговую полицию работать начальником следственного отдела Управления федеральной налоговой полиции МО, и тут до меня дошло, что в отношении меня готовилась акция физического насилия со стороны Управления разработки преступных организаций.

С.БУНТМАН: Что это за управление?

М.ТРЕПАШКИН: Это было создано ФСБ РФ в 1997 году, возглавлял его генерал Хохольков Евгений Георгиевич, насколько мне известно. Я с ним однажды встречался, он впечатление нормальное произвел, но, опять же, он сказал, что уже есть распоряжение сверху – тебя все равно уволят. Залез не туда, куда надо. Поскольку вместе с задержанными – я, кстати, не оговорил это, - вместе с этими задержанными боевиками оказались высокопоставленные офицеры Генерального штаба, МВД, там было задействовано также и ФСБ, потому что в банке была обнаружена штатная закладка ФСБ, с помощью которой узнавали оборот этого банка. Использовалась техника и тому подобное. Эти деньги шли потом на закупку оружия. Конечно, поскольку я видел все это, поэтому я и стал противодействовать. И тем не менее, работая в налоговой полиции, я узнал, что готовится акция физического насилия. 3-4 октября 1998 года произошло мое знакомство с Литвиненко, Понькиным, Шабалиным и другими сотрудниками Управления по разработки преступных организаций, которых я до этого не знал. И они, в принципе, меня знали только заочно, по документам. Они объяснили причину, что конкретные действия – что нужно было проломить мне голову и забрать документы, и причину – что я якобы сужусь с руководством ФСБ, - этого не должно быть.

С.БУНТМАН: По определению не должно быть?

М.ТРЕПАШКИН: Да, так было сказано – по определению не должно быть. К сожалению, те документы, которые им дали как обоснование для этой акции, мне не удалось добыть. Их сразу же спрятали. Я их мог через суд пропустить и доказать их полную фабрикацию.

С.БУНТМАН: Да. Ну, мы еще будем возвращаться к этому по ходу дела. Здесь есть те вещи, которые известны достаточно, и которые неизвестны.

М.ТРЕПАШКИН: Если можно, два слова. Известная пресс-конференция 1998 года, и я тут был приглашен в качестве предполагаемой жертвы, чтобы рассказать общественности, за что им была дана команда применить ко мне физическое насилие. А почему-то многие путают, и часто звучит, что я так же, как и все другие сотрудники, разоблачал ФСБ в том, что они готовили убийство Березовского. Он так же, как и я, проходил по одному делу в качестве предполагаемой жертвы.

С.БУНТМАН: То есть вы оба, уточняем, тогда были предполагаемыми жертвами?

М.ТРЕПАШКИН: Да, там были и другие.

С.БУНТМАН: Были и другие?

М.ТРЕПАШКИН: Да, там были другие.

С.БУНТМАН: А кто?

М.ТРЕПАШКИН: Джабраилов.

С.БУНТМАН: И Джабраилова мы слышали, да.

М.ТРЕПАШКИН: А остальные не были озвучены, но они есть в материалах дела. Там не один десяток.

С.БУНТМАН: Пожалуйста, Александр.

А.ПЕРВАЧЕВ: Я хочу поздравить Михаила Ивановича с таким событием знаменательным, что он вышел. Во-первых, мы очень все рады…

С.БУНТМАН: Тоже мне – народ против…

А.ПЕРВАЧЕВ: Да нет, ну знаете, Сергей Александрович, здесь, наверное, такое знаменательное событие, потому что это первый политзаключенный в новейшей истории России, который вышел живым и здоровым, потому что в основном все уходили только туда и уходят, а вот первый человек, который вышел. Слава богу. Михаил Иванович, у меня такой вопрос. А вот к вашему положению относились и относятся ваши бывшие сослуживцы, те, кто сейчас служит? Вопрос не провокационный, конечно, просто очень интересно. Вот на протяжении всего периода – то, что с вами пертурбации были с заключением, с осуждением, с подбросом оружия на трассе питерской…

С.БУНТМАН: Подброс, вы считаете, можно говорить? Потому что это суд отменил.

А.ПЕРВАЧЕВ: Да, конечно.

М.ТРЕПАШКИН: там очевидно доказано.

А.ПЕРВАЧЕВ: Решение суда имеет место быть, да.

М.ТРЕПАШКИН: Мне хотелось бы в этой связи что отметить – конечно, те, с кем я когда-то работал, знали, и как я работаю, во имя чего я работаю, знали, что моя деятельность была прежде всего направлена в интересах людей, а не продажных коррумпированных чиновников, и отношение такое же было и в период службы в КГБ СССР, и затем, когда я перешел в Федеральную службу безопасности РФ по контракту. Отношение тех коллег всегда было положительным. На суд было вызвано более 35 человек из числа бывших моих сотрудников. Ни один из них мне не дал плохую характеристику, ни один из них не назвал ни одного отрицательного момента. В том числе среди них было порядка 5 генералов действующих и уже уволенных в запас. Что касается периода отбывания… после того, как меня привлекли к ответственности, ветераны органов безопасности написали письмо-обращение с просьбой пересмотреть вот эти материалы и внимательно отнестись, потому что видна явная фабрикация. После того, как меня отпустили по условно-досрочному освобождению, было и очень много визитов ко мне, и звонков со стороны…

С.БУНТМАН: В 2005 году?

М.ТРЕПАШКИН: Да, в 2005 году в сентябре-месяце… сотрудников, которые поддержали меня. И, еще раз подчеркну, - и бывшие, и действующие. И сейчас у меня раздавались звонки со всей территории России – поздравляют сотрудники и бывшие, и действующие. Это приятно, потому что они знают, что я государственной тайны не предавал. Я вообще не был допущен к сведениям, составляющим государственную тайну. К сведениям, составляющую ведомственную тайну, - да. К сведениям, носившим временную секретность, - да.

С.БУНТМАН: Это которые во время какой-то операции или какого-то дела? А потом они теряют свои секретность, это вы объясняли.

М.ТРЕПАШКИН: Конечно, это очевидно. Однако там у меня вообще есть сведения о КГБ СССР, которые к России отношения не имеют. И притом я представил экспертизу перед службой КГБ, что они не составляли гостайну. Но это не сбавляет ответственности. Почему? К России имеет отношения? Нет. В архив передавались? Нет. Органам передавались? Нет. Совсем другое государство – другая конституция. И, кроме того – тогда они не были секретными. Почему они в то время не были секретными, а сейчас стали? Такой вот шизофрении, я бы назвал, там было полно по обвинению. Почему процесс и сделали закрытым. Я-то сейчас добиваюсь пересмотра, и рано или поздно – 5, 10 лет я буду добиваться – я добьюсь пересмотра, и будет очевидна фальсификация. Кстати, преступная фальсификация этого дела. Там еще очень интересный момент. Когда вызвали эксперта, а экспертами выступали сотрудники ФСБ, разработчики – они не имеют даже образования специального – мы у одного спросили – «Почему вы считаете эти сведения секретными, на основании какой нормативной базы?» Он говорит - «Я не юрист, я этого не понимаю». Но самое главное – здесь был нарушен закон о государственной экспертной деятельности в РФ, где указано, что экспертами могут быть либо лицензированные лица, либо лица из экспертного учреждения. Никто из них ни под одну из категорий не попадал.

С.БУНТМАН: Экспертиза вообще как явление современное, качество экспертизы – об этом вообще надо сделать отдельные передачи, потому что здесь в очень многих делах экспертиза – это такой ключевой сомнительный момент, о чем мы говорили.

М.ТРЕПАШКИН: Да, и по делу Кузнецова такая же ситуация, кстати, другого адвоката. Потому что на своем я предупреждал, что они обкатают сейчас на мне как на адвокате, ведь меня привлекли не как бывшего сотрудника…

С.БУНТМАН: У Кузнецова то же самое, да?

М.ТРЕПАШКИН: Да, точно так же.

С.БУНТМАН: Тоже с экспертизой? И тоже разглашение тайны здесь.

М.ТРЕПАШКИН: Совершенно верно. Притом разглашение гостайны противоречит закону о государственной тайне. Я ведь специализировался в органах КГБ СССР на расследовании дел, связанных с разглашением гостайны, я знаю это изнутри все, что и как, до мелочей. И когда открываешь первую-вторую статью закона о гостайне, смотришь – что у меня совершенно противоположное. Я не говорю уж про статью 7.

С.БУНТМАН: Михаил Иванович Трепашкин у нас здесь в программе «Народ против…» И у нас есть телефонный звонок. Мы позвонили в Санкт-Петербург, тоже члену нашего клуба – Евгению Николаевичу Озерову. Он тоже юрист, тоже адвокат. Евгений Николаевич, здравствуйте.

Е.ОЗЕРОВ: Добрый день.

С.БУНТМАН: Ваш вопрос Михаилу Ивановичу Трепашкину, пожалуйста.

Е.ОЗЕРОВ: Михаил Иванович, добрый день.

М.ТРЕПАШКИН: Здравствуйте.

Е.ОЗЕРОВ: Поздравляю вас, конечно, с освобождением.

М.ТРЕПАШКИН: Спасибо.

Е.ОЗЕРОВ: Вопрос такой у меня. Вы столкнулись как бы, отбывая незаконное осуждение, я полностью разделяю эту точку зрения, - столкнулись с оборотной стороной нашей правоохранительной системы – судов, следствия, так далее… да?

М.ТРЕПАШКИН: В полной мере.

Е.ОЗЕРОВ: Но вопрос мой вот в чем заключается. Таких, как вы, не политзаключенных, но незаконно осужденных, по России каждый день осуждается тысячи, если не десятки тысяч человек, и выходит таких незаконно осужденных из мест лишения свободы каждый день по нашей стране также десятки тысяч, если не сотни. Но о них никто никогда не говорит – ни СМИ наши, ни власти, разумеется. Вот не считаете ли вы, что эту проблему на самом деле нужно поднимать на более высокий уровень?

С.БУНТМАН: Понятно, спасибо, Евгений Николаевич.

М.ТРЕПАШКИН: Я с удовольствием отвечу. Начну с самого начала. Мною в период отбывания наказания тоже проводился анализ. За 2003-2005 годы 30% осужденных – в основном я беру цифру по бывшим сотрудникам правоохранительных органов – 30% абсолютно безвинны. Отбывая наказания в ФГУ ИК-13 на участке колонии-поселения, мне удалось путем написания жалоб кассационных, то есть помогал им писать, порядка 10 оправдательных приговоров. Люди вообще ни за что сидели, и некому было подсказать, к сожалению. И порядка 70% из всех отбывающих наказание и осужденных, это те лица, кому наказание было назначено неадекватно содеянному, с учетом политики «оборотни в погонах», когда они расправлялись с теми, кто пытался собирать информацию по их противоправной деятельности. Теперь что касается известности моего дела и других. В отличие от многих лиц, я с момента моего задержания, с учетом того, что было нарушено практически половина уголовно-процессуального и уголовного кодекса и закона о порядке содержания под стражей, я сразу же начинал писать. Притом я написал почти во все известные мне правозащитные организации. Я писал правозащитникам, я написал в ГД, в Совет Федерации, чтобы обратить внимание на тот беспредел, который в отношении меня учинился. И вы извините за такое слово, но сейчас оно стало популярным почему-то в стране…

С.БУНТМАН: Оно уже почти литературное…

М.ТРЕПАШКИН: Да, хотя многие отзываются о нем плохо. А действительно, я могу подтвердить, что таких, как я, очень-очень много. Но они некоторые боятся писать, некоторые не умеют писать. Потому что там их числа бывших сотрудников 9-го управления когда-то КГБ СССР, соответственно ФСС.БУНТМАН: Они говорят «Мы можем стрелять, мы можем бить, но писать-то мы не умеем, и вот нас осудили незаконно, потому что стали неугодны – под того копнули, под того по каким-то там делам», а они такие есть.

С.БУНТМАН: Пожалуйста, тогда Дмитрий. Только я сейчас одну вещь. У меня такое ощущение, что когда вы говорите, что когда бывшие и действующие ваши коллеги говорили вам, сочувствовали и приветствовали ваше освобождение, и то, которое фальстартом оказалось таким вот, и нынешнее, у меня такое ощущение, что существует какое-то разделение между бывшими сотрудниками, и не все так едино, и не только по тому, что называется сейчас «чекистскими войнами» или борьбой кланов. Мы видим какое-то разделение и профессиональное, и идейное среди людей вашей профессии.

М.ТРЕПАШКИН: Да, оно есть, конечно. И идейное, и профессиональное тоже. Поэтому можно по каждому из этих направлений по отдельности говорить. В основном осуждали и не приветствовали, пытались даже некоторые статьи писать те, кто со мной по работе никогда не сталкивался. Те, кто сталкивался, они об этом, конечно, никогда нигде не писали. Это во-первых. А во-вторых, конечно, в основном те, кто работал профессионально с середины 90-х, из-за того, что кое-какие негативные процессы, на них сейчас не буду останавливаться, начались в федеральном суде безопасности, многие ушли. Это те, кто заслужено награждены медалями, орденами, участвовали в боевых операциях и прочее. Пришли новые. Среди них да, есть боевые ребята, которые умеют воевать, но оперативную работу следствия они знают, конечно, хуже. И эти лица, с учетом того, что руководство ФСБ, с которым я столкнулся и судился, они, конечно, прямо вбивали в голову, что предал родину, сорвал операции какие-то и прочее – то, что не соответствует действительности, и в сознании этих вот новых, молодых, конечно, это отложилось. Прежде всего, они как раз и не одобряли эти действия и высказывали, так скажем, свое негодование.

С.БУНТМАН: Пожалуйста, Дмитрий Харитонов, короткий вопрос, мы успеем сейчас до новостей.

Д.ХАРИТОНОВ: По вашему, насколько, касаясь идейных течений, кроме группировок ФСБ, насколько сильна консервативная идеология – «назад в СССР», скажем так?

М.ТРЕПАШКИН: Ну, я сейчас не могу сказать – я 4 года отсутствовал. Последние процессы мне вообще неизвестны, проходящие в структуре. Конечно, чекистских войн, которые возникают, быть не должно. Это уже нездоровое явление. Что касается возврата: у нас было в свое время понятие чекизма. Оно, кстати, имеет и положительные и отрицательные моменты. И больше положительного. Они извращены. Я сам когда-то занимался исследованием вопроса о чекизме, начиная с истории создания органов и до последнего времени. Они были извращены и появилось как ругательное слово. А сейчас к нему возвращаются. Но возвращаются, на мой взгляд, не к положительным моментам этого явления, а к отрицательным.

Д.ХАРИТОНОВ: Как обычно, взяли все самое худшее.

М.ТРЕПАШКИН: Как обычно. У нас почему-то часто в стране такое случалось. И перед перестройкой такое было, когда начали ориентироваться и подходить к общепринятым нормам и принципам международного права. Мы первое начали брать плохое, а потом уже начали хорошее.

Д.ХАРИТОНОВ: Если вообще брать…

М.ТРЕПАШКИН: Теперь о том, каковы положительные черты чекизма. Ну, например, когда разрабатывали теорию, был ряд пунктов, и один пункт был – самопожертвование ради спасения детей, ради спасения людей и так далее. Приводился пример, когда наши разведчики проваливали операцию, но не стреляли в детей.

С.БУНТМАН: Именно ради людей, детей, не идей общегосударственных, материальных ценностей…

М.ТРЕПАШКИН: А именно человека, прежде всего, – ребенка, женщины, тому подобное. И кстати, сейчас у нас почему-то среди силовиков, которые оказались у власти, какое-то искривленное представление – они считают, что если предал гласности противоправное действие высших должностных лиц, значит, ты изменил родине. Ну вот и мне тот же самый Абельс упоминал, что «ты изменил присяге», и говорил «Я присягал людям», потому что нас учили всегда, что прежде всего люди образуют государство, а не чиновники, которые могут их… вот эти двойные стандарты какие-то… Он говорит «Нет, вот чиновник сейчас сказал – иди и расстреляй». Как про Ульмана говорят – «Ульмана надо освободить, потому что ему сказали – он выполнил». Надо отдельно останавливаться. В принципе я всегда был за то, чтобы интересы людей на первом месте были, и в своей службе я всегда этим руководствовался, почему я всегда смело смотрю людям в глаза.

С.БУНТМАН: Михаил Трепашкин. Мы через 5 минут продолжим нашу программу.

НОВОСТИ

С.БУНТМАН: Мы продолжаем нашу программу, которая называется «Народ против…», и у нас сегодня Михаил Трепашкин в студии, и у нас члены клуба еще – Александр Первачев и Дмитрий Харитонов. Пожалуйста, Александр, ваш вопрос.

А.ПЕРВАЧЕВ: Михаил Иванович, у меня такой вопрос. Вот сейчас с приходом к власти, допустим, президента Владимира Путина, все – и это, наверное, естественно, конечно, - сподвижники на руководящих постах в правительстве, как и в ведомствах, вообще все важнейшие государственные посты занимают бывшие сотрудники силовых ведомств. Ну, там ФСБ, КГБ, ГРУ и так далее. Вы считаете, вот это направление в государственном строительстве, оно положительно влияет на развитие государственного аппарата и госслужбы или же есть какие-то свои отрицательные стороны в этом? Потому что все-таки специфическое образование – работник спецслужб. Хоть оно и котируется везде…

С.БУНТМАН: Да, не только образование, но и специфический подход к тому или иному делу.

А.ПЕРВАЧЕВ: Да, специфический подход и навыки, которые вырабатываются у людей на протяжении периода службы. Что вы скажете по этому поводу?

М.ТРЕПАШКИН: Вопрос очень широкий и разноплановый. Но прежде всего я всегда был противник, чтобы первым лицом в государстве был силовик. Я считал, что это участь экономиста, финансиста, хозяйственника.

С.БУНТМАН: Ну, силовики разные бывают.

М.ТРЕПАШКИН: Совершенно верно, но все равно.

С.БУНТМАН: Де Голль тоже силовик был.

М.ТРЕПАШКИН: Но должен быть хороший специалист или организатор, который сумеет организовать именно эти направления – финансовое, экономическое, хозяйственное то есть. Что касается перетягивания или расставления своих, ротация кадров – здесь, конечно, я думаю, Владимир Владимирович Путин учел опыт Феликса Эдмундовича Дзержинского при создании ВЧК. По принципу: главное не профессионализм, а верность. Он расставляет верные кадры. И расставил во все абсолютно структуры не только бывших, но и действующий резерв. Это второй вопрос. И если мы посмотрим любую структуру, которую мы ни возьмем, - Совет Федерации, ГД – там работают именно сотрудники бывшие, действующие и лица, приближенные к ним. Есть такая формулировка – все понимают, что за ней стоит. Министерство юстиции – одна из руководящих должностей у сотрудника ФСБ. МВД практически превратилось в одно из управлений ФСБ путем ротации кадров. То же самое можно сказать о миграционной службе. Ну и другие. Я считаю, что это не есть положительно, потому что этими направлениями работы должны заниматься специалисты. Не думаю, что силовик за короткое время сможет либо изучить все эти вопросы, либо скоординировать именно тех специалистов, которые нужны по этому вопросу. Степашин тоже как бы был не специалист, но тем не менее он умел организовать вокруг себя специалистов того профиля, которые нужны по этому министерству либо по иному. Поэтому я против. Я еще хотел бы затронуть момент – находясь в зоне, я получил предложение от правозащитников - не соглашусь ли я выдвинуть свою кандидатуру в качестве президента РФ от оппозиции, на что я сказал, что второго силовик Россия не вытянет, это во-первых. Во-вторых, конечно, для этого человек должен обладать определенными умственными способностями. Я считаю, что я еще очень далек от такого. Это вторая причина. Были еще другие. Конечно, я категорически отверг это. Это просто воспринял как шутку.

С.БУНТМАН: Ну, шутка, жест такой вот. У нас сейчас еще есть один член нашего клуба. Мы связались по телефону с Геннадием Разинским, научным сотрудником Пермского ГТУ, с Пермью у нас связь есть. Алло, мы вас слушаем. Геннадий Вениаминович.

Г.РАЗИНСКИЙ: Добрый вечер.

С.БУНТМАН: Добрый вечер. Вопрос, пожалуйста, Михаилу Ивановичу Трепашкину.

Г.РАЗИНСКИЙ: Михаил, прежде всего, я вас тоже поздравляю с успешным освобождением.

М.ТРЕПАШКИН: Спасибо.

Г.РАЗИНСКИЙ: Вопрос у меня вот какой. Сейчас прозвучало ваше рассуждение о термине чекизм в позитивном понимании – относительно того, что сберечь детей и тому подобное. Но простите, вообще говоря, вся история наших органов, я имею в виду советских и последующих, дает примеры, мягко говоря, обратные. И кстати, как это соотносится с этими знаменитыми взрывами в Москве, которыми вы занимались и по которым, мягко говоря, не очень ясно, кто к этому был причастен. А также погибли, как вы понимаете, в том числе и женщины и дети.

М.ТРЕПАШКИН: Сотни людей, да.

Г.РАЗИНСКИЙ: Так вот – как это соотносится?

С.БУНТМАН: Понятен ваш вопрос. спасибо. Геннадий Разинский, научный сотрудник Пермского ГТУ.

М.ТРЕПАШКИН: Вопрос очень интересный. Он очень обширный. Я постараюсь коротко на него ответить, потому что на него можно долго-долго отвечать. Дело в том, что если мы возьмем даже 30-е годы, когда начинались репрессии, это в то время была подготовлена законодательная база на уровне наших верховных советов, и органы госбезопасности являлись слепым орудием именно на основании нормативного акта и принятого народными избранниками. Это во-первых. Во-вторых, была подготовлена юридическая база. Ну, все помнят теорию профессора Вышинского – если в семье есть изменник родине, то вся семья в Сибирь. И когда Марк Соломонович сказал, что признание – царица доказательств. Это было подготовлено законодательной базой…

С.БУНТМАН: Это кто сказал? Почему-то многие считают, что это Вышинского фраза.

М.ТРЕПАШКИН: Нет, это Марк Соломонович Строгович, я сейчас фамилию, извините… в данной ситуации… это была подготовлена процессуальная база для этого. Но самое главное – смотрите, когда началась перестройка, были органы безопасности – это орудие коммунистов и прочее. конец 50-х начало 60-х были опять законодательства, где черным по белому было указано, что органы безопасности подчиняются административному отделу ЦК КПСС. То есть это орган партии, который законодательно избран народными избранниками. То есть люди сами сделали себе… То, что мы сейчас, кстати, делаем.

С.БУНТМАН: А кому должны подчиняться органы?

М.ТРЕПАШКИН: Они, в принципе, может, так и должны, я не хочу сейчас давать оценку.

С.БУНТМАН: Контроль должен быть какой?

М.ТРЕПАШКИН: Но это не значит… извините, вы тогда базу измените. Давайте, предложите, как вы хотите их подчинить. Это во-первых. Во-вторых, мы сами видим, что по репрессиям 30-50-х годов, и в дальнейшем были и в КГБ очень много, это, опять же, происки отдельных личностей, которые занимают высокий пост. И зачастую это идет выполнение задач, поставленных еще выше. От Сталина исходило, этого никто не отрицает. Сейчас исходит от администрации…

С.БУНТМАН: Но непосредственно – били следователи, пытали следователи, выбивали следователи…

М.ТРЕПАШКИН: да, вот такая была база. А кто принял законодательство, что для того, чтобы получить вот эту «царицу доказательств», то есть признание, вопрос по форме 1, с пытками, где санкционировал прокурор, ставил печать, и после чего человека подвергали пыткам. А законодательство-то принималось Верховным советом и народными избранниками, не сами органы разрабатывали. Я понимаю, что база какая-то подготовлена была ими, которая потом протаскивалась. То есть здесь очень разнопланово и однозначно. И, может, моя точка зрения прозвучала как крайняя, и в вопросе прозвучала противоположная крайность, но и там и там есть вопросы…

С.БУНТМАН: Одну секунду. Просто Геннадий Вениаминович…

М.ТРЕПАШКИН: Потом – что касается взрывов домов…

С.БУНТМАН: Вот!

М.ТРЕПАШКИН: Тут тоже, я считаю, это политика, прошедшая повыше немножко органов. Органы могли быть просто как исполнители. А не выполнить – значит… Ну, люди разные бывают. Один держится за карьеру, за рост, другой не держится, а кто-то сознательно делает это, потому что где еще можно получить Героя России?

С.БУНТМАН: А кто-то уверен, что так и надо, и делает благое дело.

М.ТРЕПАШКИН: Я просто задаю всегда вопрос – где можно еще получить Героя своего государства, уничтожая своих же людей? А у нас Героя России – за уничтожение своих же…

С.БУНТМАН: Ну погодите. Вы настолько уверены… Дома – дело темное. С Норд-Остом – дело темное. Как это все организовывалось, где несчастный случай, а где у нас все-таки пренебрежение к жизни людей. Беслан – еще темнее. Понимаете?

М.ТРЕПАШКИН: Я бы хотел тоже затронуть этот вопрос, начиная с подрыва домов. Казалось бы, я представитель потерпевших, семьи Морозовых, вступаю в процесс. Моя задача – найти, кто непосредственный исполнитель и организатор этого убийства. То, что меня поставили в доверители как адвоката, как защиту потерпевших. Однако чинятся препятствия. Просто прямо заявляют, что «мы вас к делу не допустим». Почему? Сама по себе, как говорится, постановка вопроса, она уже во многом обязывает. Во-вторых, в материалах моего дела лежит том один, листы 4-5 – лежит письмо из ФСБ РФ, где подтекст примерно такой: что Литвиненко, находящийся в Лондоне, с Березовским установили контакты с МИ-5. Почему МИ-5? Это ж контрразведка. Какое они имеют отношение к нам? И они якобы, по их поручению Литвиненко обратился ко мне, чтобы я в материалах по взрывам домов нашел компромат. Если компромат есть, то он есть. Если его нет, то его нет. Понимаете? Во-вторых, были связующие звенья. А гонения начались в основном после того, как из-за того, что я обнаружил, что дело вообще-то и не расследуется, как положено. Я как следователь и специалист знаю, какие должны быть действия. Но не выполняется элементарных следственных действий. Я тогда поставил вопрос, что нужен руководителю ФСБ, который не выполнил свой конституционный долг – обеспечении госбезопасности, прямо в Конституции записано, - значит, он не способен руководить. Пожалуйста, его в отставку, и тогда, может, исчезнут эти препятствия в расследовании и будет расследовано, что и как. Я чисто юридически даже первоначально ставил вопрос. Это он потом перерос в политику, с учетом той информации, которая стала известна. А вначале это был чисто юридический вопрос, который у любого адвоката, любого юриста. Само по себе это препятствие явно показало, что там замешаны эти службы, как оно расследовалось, как чинились эти препятствии и прочее. Но был у меня и еще ряд доказательств, которые я хотел как раз как адвокат исследовать в ходе судебных заседаний. У меня были свои доказательства, были свои свидетели. Но меня к делу не допустили, потому что там было в том же письме – чтобы не допустить к делу, применять любые методы. Вот и мне подбросили пистолет за неделю до начала процесса по делу Крымшамхалова-Декушева в московском городском суде, и я оказался за решеткой.

С.БУНТМАН: Михаил Трепашкин. Мы сейчас с вами прервемся. Но у нас сразу будет еще один телефонный звонок – мы в Таллинн позвоним члену нашего клуба радиостанции «Эхо Москвы», клуба слушателей. А потом – очень важные вопросы, которые нам здесь с другим юристами надо будет задать Михаилу Трепашкину, вопросы о будущем. Но это все через минуту с чем-нибудь.

РЕКЛАМА

С.БУНТМАН: Ну что ж, мы продолжаем нашу программу, и обещанный телефонный звонок – члену клуба слушателей «Эха Москвы» Хейнриху Анссону, политологу из Таллинна. Алло, добрый вечер.

Х.АНССОН: Добрый вечер. Прежде всего, я присоединяюсь к поздравлениям Михаилу Ивановичу. Поздравляю вас искренне. Нам трудно представить, что такое выйти на свободу…

М.ТРЕПАШКИН: Спасибо.

Х.АНССОН: Вопрос такой. Учитывая ваш опыт работы в спецслужбах, до какой степени, на ваш взгляд, тайные операции спецслужб являются инструментом внутренней и внешней политики нынешних российских властей. В том числе в отношении балтийских стран. И в частности, не находите ли вы, что апрельские события в Таллинне вокруг переноса памятника воину-освободителю – результат тайной операции российских спецслужб?

С.БУНТМАН: Спасибо большое, Хейнрих. Ну не знаю, последнее – насколько вы осведомлены…

М.ТРЕПАШКИН: Дело в том, что я был подвергнут особой изоляции, находясь в местах лишения свободы, и информация доходила очень-очень мизерная и с трудом, поэтому по последнему я не могу дать аргументированный вывод.

С.БУНТМАН: А в принципе то, что спрашивает господин Анссон?

М.ТРЕПАШКИН: А в принципе все правильно. Это достаточно прямой вопрос. Конечно, используются операции, разрабатываются. Ну чего там… мое такое впечатление, что сейчас в руководстве оказалось очень много, в том числе и в спецслужбах, кто с законом не дружит. Они считают, что если он властен, то он может игнорировать закон. Это и приводит к тем последствиям, которые мы имеем. То есть ради политики, ради своих должностей, ради еще чего-то можно нарушать закон и идти в этом вплоть до убийства людей.

Д.ХАРИТОНОВ: Политика превалирует над правом.

М.ТРЕПАШКИН: Да. Это, кстати, печально. Должно быть наоборот в обществе.

Д.ХАРИТОНОВ: Ну, это естественно.

М.ТРЕПАШКИН: У нас по Конституции на первом месте должен быть человек. У нас государственник, государственник и государственник. А где права человека? Мы ведь в свое время подписали Хельсинское соглашение, в соответствии с которым права человека – это дело вообще межгосударственное, не только внутреннее. И раньше очень много правозащитных изданий, тех, которые поясняли права своих же граждан, наших, российских граждан, на деньги Запада, сейчас говорят «нам деньги не нужны», и в результате люди не знают даже своих прав и обязанностей, в частности при отбытии наказания в зоне. А это очень проблематично, и в свое время была выпущена брошюра – Бабушкин, «Карманная книжка заключенного» - которая хоть как-то разъясняла права. Но она устарела сейчас, нужно новое издание.

С.БУНТМАН: Напишите.

М.ТРЕПАШКИН: Я готов. И я, в принципе, этот вопрос поднимаю, и это будет сделано, но на это уйдет время. Что касается корректировки и изменения законодательства, это работа максимум на месяц. А вот финансы еще нужно на издание искать. Я только вышел, пока еще не заработал.

С.БУНТМАН: Знаете, Михаил Иванович, очень много об этом спрашивают нас – вот повисают в воздухе эти дела сейчас в связи с многими событиями. Повисает в воздухе дело о гибели Литвиненко, повисло давно в воздухе, несмотря на заявление следственного комитета, гибель Юры Щекочихина, Беслан завис, Норд-Ост повис, дома как были, так и есть. Вот, вы знаете, я бы хотел спросить у наших слушателей, так, пока вы не слышите, что называется, вот как вы думаете, продолжит ли Михаил Трепашкин расследования, которые были прерваны арестом и по которым материально, насколько я знаю, многие вещи пропали у вас, нанесен урон?

М.ТРЕПАШКИН: В том числе база данных, где у меня были собраны все адвокатские досье, просто внаглую их забрали.

С.БУНТМАН: Вот пока сами ничего не говорите ни о ваших намерениях, ни о вашем ощущении в этом отношении. Посмотрим, как слушателям и зрителям кажется. Если вы считаете, что Михаил Трепашкин продолжит расследования, которые были прерваны его арестом, тогда звоните 660 01 13. Если вы считаете, что не продолжит, 660 01 14. Звоните нам по этим телефонам.

ГОЛОСОВАНИЕ

С.БУНТМАН: Итак, считаете ли вы, что Михаил Трепашкин продолжит расследования, прерванные его арестом? 660 01 13. Если вы считаете, что не продолжит, - 660 01 14. Вы когда были там… вот я не знаю, мы говорили об этом с участниками нашей передачи, - когда вы были там, вы раздумывали об этих делах?

М.ТРЕПАШКИН: Да, и не только раздумывал, я очень беспокоился, досадовал. Но, к сожалению, я ничего поделать не мог.

С.БУНТМАН: Ничего не могли?

М.ТРЕПАШКИН: Даже при огромной поддержке наших правозащитников, я имею в виду российских, международных, многих правозащитных структур, Совета Европы, парламентской ассамблеи Совета Европы, тем не менее, изменить что-либо не удалось, ускорить пересмотр дела или освобождения тоже не удалось. А за это время – я, может, перейду, несколько опережая события, - что касается подрыва домов, утратил значительную часть доказательств, и сейчас намного-намного труднее, как говорится, исследовать эти вопросы, вернуться. Потому что главный вопрос – вообще-то, у меня всегда было самое сильное место – это свидетели. Свидетели, конкретные люди, ничем себя не опорочившие, которые предупреждаются об ответственности. В том числе и по этому делу у меня были свидетели. Однако мой пример был наглядной демонстрацией им, что будет, если они, не дай бог, что-то скажут против власти.

С.БУНТМАН: Понятно. Дмитрий, вопрос ваш.

Д.ХАРИТОНОВ: Ну, вот в связи с расследованием по подрыву домов я хотел такой маленький вопрос. Вот если бы представить, что вы хотели бы продолжить заниматься этим делом, как вы думаете, вам дадут это делать или опять сфабрикуют какое-то дело, что-нибудь подбросят? Не говоря уже о каких-то других…

М.ТРЕПАШКИН: Ну, я сказал, что уже были угрозы, что меня на 2008 обещают в камеру-одиночку, и не только мне. Там присутствовали и другие представители правозащитников, адвокат был – Карина Акоповна Москаленко, которой тоже пообещали одиночку уже в следующем году, потому что она защищает политзаключенных. Что касается…

С.БУНТМАН: Сейчас я сначала скажу, что думают слушатели, и тогда мы уже поговорим об обстоятельствах действительно ваших и планах и представлениях о том, насколько это можно будет. У нас 72% слушателей считают, что вы продолжите так или иначе свои расследования. 28% считают, что нет.

М.ТРЕПАШКИН: Это тоже стимул для меня как для адвоката для того, чтобы исследовать. Хотя, еще раз повторяю, гораздо-гораздо труднее это сейчас, потому что свидетели, видимо, будут бояться. Я так думаю. Я с ними еще не встречался, конкретно не разговаривал. Доказательства кое-какие остались, но некоторые нужно смотреть, сохранились они либо нет. Я не могу, к сожалению, говорить, где они, как и чего, потому что они могут быть уничтожены уже сейчас.

С.БУНТМАН: Конечно, хорошо так побуждать все-таки – «Давайте, Трепашкин, занимайтесь!» - хорошо нам всем сидящим говорить – «Давайте, вперед» отлично!» А человек уже сидел в связи с этими вещами, и неизвестно, что дальше будет. Вообще – вот ваше самоощущение здесь. Я понимаю, что прошла неделя, меньше даже. Вот ваше самоощущение в этом мире, и как в нем профессионально можно жить, после того, что с вами было, после этих судов, отбытия наказания? Вот как вы себя ощущаете в этом смысле? В общественном смысле?

М.ТРЕПАШКИН: Вообще-то как из иного мира. Потому что меня там еще держали в одиночке, то есть в жуткой изоляции. Считали, что я зомбирую всех других осужденных, что они тоже начнут писать жалобы, добиваться своих прав, а это им не положено, хотя это конституционное право, определено в Конституции. Поэтому когда я вышел, у меня была какая-то определенная потерянность. Я очень долго был все же вот в этой изоляции. Я потерял, конечно, свои профессиональные навыки в значительной степени. Когда я первый раз включил компьютер, я не мог даже клавиатурой пользоваться, я даже буквы забыл где какие. Потеряна значительная часть тех баз данных, которые у меня были. Сведения, которые я собирал как адвокат, просто были изъяты, прошлый мой компьютер был просто разломан весь, стерты многие записи, в которых я нуждался именно как адвокат и которые очень пригодились бы мне для дальнейшей работы.

С.БУНТМАН: А вот с делом Литвиненко – вы помните, тогда же Скотленд-Ярд вполне хотел бы вас выслушать…

М.ТРЕПАШКИН: Да, ситуация с Литвиненко показывает то, что у нас происходит сейчас в обществе, - что человека можно оболгать на ровном месте, притом с использованием СМИ, и за это человеку ничего не будет. Вот меня посадили ни за что, и ничего нету тем, кто сажал. Точно так же и с Литвиненко. Когда приехали следователи их Скотленд-Ярда, у меня были веские основания дать им показания о том, что еще при нахождении на воле готовилось его уничтожение, притом это отражено в моих жалобах, которые я писал по обстоятельствам встречи с полковником ФСБ Шабалиным, и есть материалы как военного дела, которое рассматривалось в московском окружном военном суде, так и в материалах Дмитровского дела, том 2, я об этом писал. Было заявлено руководителем пресс-службы, Федеральной службы исполнения наказаний России, Александром Сидоровым через РИА Новости, и проскочила эта информация по телевидению – что я отбываю наказание за измену родине. То есть совершенно другой состав преступления. А следовательно – раз за измену родине, в таких случаях не рекомендуется моя встреча с представителями зарубежных, прозвучало, спецслужб. Имеются в виду следователи Скотленд-Ярда. То есть явная прозвучала ложь – я не отбываю за измену родине. Кроме того, кому изменил? опять же, полковнику ФСБ Шабалину я сказал – значит, я изменил, получается, родине, предал гласности сведения…

С.БУНТМАН: Да, в лице господина Шабалина.

М.ТРЕПАШКИН: Да, в лице Шабалина.

С.БУНТМАН: Ну что же, господа, мы сейчас завершаем нашу программу. Вот одним словом – что бы вы пожелали Михаилу Трепашкину? Дмитрий. Одним словом, без тостов.

Д.ХАРИТОНОВ: Ну, успехов, наверное.

А.ПЕРВАЧЕВ: В первую очередь, человеку, который пришел из мест не столь отдаленных, - здоровья, восстановления нормальных кондиций и пролечиться, может быть, получше.

М.ТРЕПАШКИН: Спасибо, это очень важно.

С.БУНТМАН: Я вам желаю плеча. Что семьи – слава богу, что вы с ней встретились, и критически настроенных друзей, которые вас будут не обожать, а будут и критиковать, но и внимательно вас слушать.

М.ТРЕПАШКИН: Всегда, когда критика логически аргументирована, это очень здорово. А когда она общими фразами и явная ложь, при том, что даже иногда не можешь ответить, это плохо.

С.БУНТМАН: Хорошо. Михаил Трепашкин в нашей программе.

Михаил Трепашкин вышел на свободу: «Я буду говорить»

РАДИО СВОБОДА | В России

Бывший полковник ФСБ Михаил Трепашкин вышел на свободу после четырех лет заключения. Сегодня утром его освободили из колонии в Нижнем Тагиле. В 2004 году Трепашкин, занимавшийся расследованием дел о взрывах домов в Москве и Волгодонске, был приговорен военным судом по обвинению в разглашении государственной тайны. За несколько месяцев до освобождения, в марте, Трепашкина, страдающего тяжелой формой астмы, перевели из колонии-поселения в колонию общего режима. По утверждению администрации, он систематическими нарушал правила внутреннего распорядка.

Радио Свобода публикует его первое интервью на воле.

- Поздравляем вас с выходом на свободу. Как вы себя чувствуете, какие планы, что вы собираетесь делать теперь?

- Спасибо за поздравление. Чувствую себя более-менее. Почему? Потому что незадолго до выхода очень плохо себя чувствовал, вышел из медсанчасти. После изменения мне режима на более строгий я до отряда так и не добрался, меня поместили в медсанчасть с учетом состояния здоровья, из медсанчасти меня уже отпустили в связи с окончанием срока.

- В ближайшие дни что вы собираетесь делать?

- Во-первых, я вышел с чувством величайшей досады, что отсидел четыре года, один месяц и восемь дней, не совершив ни одного преступления. К сожалению, так и не было доведено и никто не знает конкретику, за что же я сидел. Говорят - за разглашение гостайны. Какая гостайна, неизвестно. Я буду добиваться пересмотра дела, это моя основная задача. Потому что говорят, что разгласил гостайну, а кому и что, ведь никто не знает. А там все было придумано, сфабриковано, сфальсифицировано.

Потом нужно поднимать вопрос о нарушении прав человека, в том числе в местах отбытия наказания, так как это имеет тяжкие последствия для общества в целом, потому что те люди, которые выходят после таких условий, явно, что они совершат новое преступление, это рецидив и так далее. Многие, кто попадает за незначительные преступления, выходят готовыми совершить любое, даже тяжкое преступление.

Потом продолжить некоторые другие вопросы, связанные с защитой моих клиентов. Я-то был арестован не как сотрудник, не как даже бывший сотрудник, потому что я уволился из органов давно, аж в 1997 году и не имею отношения ни к военной прокуратуре, которая расследовала дело незаконно, ни к военному суду, который меня судил незаконно. Я адвокат. Четко видно даже по приговору, что были нарушены все нормы об адвокатской неприкосновенности, поскольку районный суд разрешения на привлечение меня к уголовной ответственности не давал, главная военная прокуратура просто договорилась с военными судьями, и «по беспределу» меня осудили, как адвоката, скрыв это за формулировкой «бывшего сотрудника», хотя ни одно из деяний, которое мне вменялось, не относилось к военной службе.

Вот эти вопросы я обязательно буду поднимать, потому что я хочу добиться реабилитации. И не так, как после 30-х годов ждали десятилетиями. У меня ситуация идентичная, меня осудили на одном единственном ложном доносе сотрудника ФСБ Шеболина, с которым я встречался только ради того, чтобы предупредить о событиях «Норд-Оста» - а он начал склонять меня, чтобы я принял участие в травле Литвиненко, Березовского и им подобных, вплоть до уничтожения их, от чего я категорически отказался. В деле открыто лежал документ, где текст примерно такой – «чтобы не допустить [Трепашкина] к участию в процессе по взрыву домов, принять любые меры», вплоть, подразумевается, до привлечения к уголовной ответственности и посадки. Что и было сделано.

Второй вопрос - ко мне незаконно был применен персональный спецнаряд, почему я оказался на Урале и был фактически объявлен вне закона со стороны администрации колонии, со стороны УФСИН. Мне конкретно назвали номер персонального наряда и так далее. Многие понимают, что такое персональный наряд, поскольку он не звучал со времен, наверное, сталинских, хотя в брежневские времена он тоже иногда применялся в отношении неугодных лиц. Есть приказ, который мне удалось найти, где написано, что персональный спецнаряд применяется в отношении изменников родины, террористов.

Поэтому когда встал вопрос моей встречи со следователям Скотленд-ярда по поводу Литвиненко, руководством пресс-службы УФСИН России было распространено через РИА «Новости» [известие] о том, что я якобы отбываю наказание за измену родине. Хотя составы, которые мне вменены, за которые я отбывал наказание, к измене родине не имеют ничего общего. Да и кому изменил? Сотруднику ФСБ Российской Федерации. Но это способствует тому, что меня старались держать в ШИЗО, запрещали любые контакты с людьми. То есть кто-то из осужденных только переговорил - сразу же его вызывали, требовали писать объяснения - о чем говорили, что за контакты. Обложен был от и до, со всех сторон. И даже на стадии уже ухода из колонии каждый день все осужденные, которые находились со мной в больничной палате, плюс сотрудники, работающие в медсанчасти, писали вот эти отчеты, о чем я говорил, с кем. Почему-то так боялись, отслеживали.

С учетом применения персонального спецнаряда я здесь подвергся еще одному наказанию, которое не предусмотрено вообще российским законодательством. Только осужденные к особому режиму могут отбывать в одиночном заключении до шести месяцев, причем нарушители особого режима, а я был подвержен более шести месяцев одиночному содержанию. У нас в законах такого нет. Тем не менее ни свердловский областной суд, который очень зависит от прокуратуры, этот вопрос окончательно не решил… Они признали, что я незаконно находился в ПФРСИ, это помещение, функционирующее в режиме следственного изолятора, однако не коснулись вопроса одиночного содержания. Когда я поднял этот вопрос, они быстро попытались сказать, что это нас не касается, это касается условий содержания.

У меня накопилось с учетом отбытого срока очень много вопросов, которые следовало решать, и как предложение через Госдуму, внесение изменений в законодательство в целях улучшения общества, потому что то, что сейчас творится, к улучшениям никак не приведет.

- Когда вы находились в колонии, развивалось дело Литвиненко, вы говорили о том, что у вас есть какая-то информация. Будете ли вы как-то принимать участие, оказывать какую-то помощь в расследовании этого дела, убийства Литвиненко, его отравления?

- Если брать события последних месяцев, то не только Литвиненко, но и дело Политковской было связано прямо с этим. Наверное, слышали, она была убита в момент, когда собиралась приехать ко мне сюда, в Нижний Тагил. Она задержалась только в связи с тем, что не удалось поговорить с адвокатами и с женой. Она сказала «я на несколько дней задержусь» - и в это время ее убивают. С ней я был знаком с 1996 года, и часто очень мы обсуждали общие вопрос, и у нас очень много таких проблем расследования, в частности, проблемы «Норд-Оста».

Что касается Литвиненко, я настоятельно просил и администрацию [колонии], и писал в посольство, писал в Генеральную прокуратуру, чтобы меня допросили по делу Литвиненко. Потому что я с Литвиненко знаком с 1998 года, в курсе тех событий, которые развивались после того, как они дали известную пресс-конференцию 17 ноября, на которой я присутствовал в качестве потенциальной жертвы их же подразделения. Я об этом писал много, в интернете помещалось (хотя не вся информация вышла, много информации задержано было в колонии) о том, что один из сотрудников, как он представился, что он восстановился в качестве сотрудника, Шеболин, неоднократно заявлял, что создана очень мощная группа, которая будет мочить все, что связано с именами Литвиненко, Березовского, их самих и их близкого окружения. Предлагали мне принять в этом участие, на что я отказал (это было в 2002 году в последний раз, в сентябре месяце) и предупредил, что готовится «Норд-Ост», но на это никто не отреагировал. Сказали: ну, если ты не с нами, значит, против нас, если не хочешь выйти из дела Литвиненко, продолжаешь работу с комиссией Ковалева по взрывам домов, значит, сядешь. Дословно было сказано.

Поэтому я, когда выйду, конечно, то, что касается тех обстоятельств (а я был в курсе, когда третий уже приговор в отношении Литвиненко пытались вынести и как там все фабриковалось), я на эту тему буду говорить. Но основное, конечно, это то, что связано с деятельностью, о которой мне стало известно со слов Шеболина, о подготовке не только Литвиненко, но даже близкого окружения. Ну, мочить - к чему, зачем, это мне не понятно было, тем более существует закон. Ведь Литвиненко (максимум что смогли натянуть - три с половиной года условно) был осужден. По телевидению говорили, что он изменник родины, а он к секретам вообще не был допущен, у него была такая должность, где гостайну он знать просто не мог, он мог быть владельцем только временных секретных сведений, связанных с оперативными мероприятиями. Закончилось оперативное мероприятие - они перестали быть секретными. Мое мнение - это мое мнение, высказывал с учетом знания обстановки определенной. Он не мог знать сведений, которые могли бы причинить ущерб безопасности Российской Федерации в период службы и до 2000 года, до момента бегства. Потом - я не знаю, как там было, я с ним в это время мог только иногда поговорить по телефону, я не в курсе был всех его действий.

Беседовала Екатерина БЕЗГАЧИНА

Беседа с Михаилом Трепашкиным

Время Свободы | Итоги недели:

Программу «Итоги недели» ведет Дмитрий Волчек. Принимает участие бывший полковник ФСБ Михаил Трепашкин.

Дмитрий Волчек: Наш гость - Михаил Иванович Трепашкин, бывший полковник ФСБ, который 30 ноября был освобожден из колонии в Нижнем Тагиле. Думаю, нет нужды напоминать слушателям Радио Свобода биографию Михаила Трепашкина, в наших передачах мы много раз говорили о его деле. Участник знаменитой пресс-конференции сотрудников спецслужб, отказавшихся выполнять приказ об убийстве Бориса Березовского, член общественной комиссии по расследованию обстоятельств взрывов жилых домов в Москве и Волгодонске, друг Александра Литвиненко и Анны Политковской, Михаил Трепашкин был осужден в 2004 году за разглашение гостайны. В чем состояла эта разглашенная тайна, суд так и не указал. В 2005 году он был освобожден из заключения условно-досрочно, приехал в Москву, объявил о намерении продолжать свои расследования и через несколько дней был снова арестован. Обо всем этом, о расследовании московских взрывов, убийствах Литвиненко и Политковской и двух арестах, мы говорили с Михаилом Трепашкиным вчера, через несколько часов после его освобождения.

Михаил Иванович, честно говоря, ваше освобождение в срок, тем более за два дня до выборов кажется просто чудом. Было много свидетельств, что вас не хотят освобождать. Еще несколько дней назад стоял вопрос о продлении срока вашего заключения. Вы сами верили, что выйдете на свободу?

Михаил Трепашкин: В последние дни, в последнюю неделю я в это верил, после решения Свердловского областного суда, до этого мало верил. Потому что пришлось приложить очень много усилий для того, чтобы собрать все документы, обосновать юридически, направить материалы в независимый судебно-экспертный совет в Москву Поляковой Марии Федоровне, получить заключение экспертов, что это продление незаконно. И это заключение экспертов я использовал в Свердловском областном суде, который состоялся 14-15 ноября. И когда было принято решение, я уже в это верил. Не верил потому, что Московский окружной военный суд настоятельно, бумагу за бумагой присылал и говорил, что я должен освободиться 19 декабря. Прежде всего, подписывал эту бумагу заместитель председателя военного окружного суда Обабков.

Дмитрий Волчек: Я бы хотел вернуться в сентябрь 2005 года, когда вас условно-досрочно освободили, позволили приехать в Москву, провести несколько дней на свободе, а потом снова арестовали. Вы могли бы рассказать, что произошло в те дни, как вы объясняете действия властей? Они просто поздно спохватились?

Михаил Трепашкин: Нет, не думаю, что поздно спохватились. Боюсь, что все аспекты не успеем осветить, потому что очень разнопланово. Но я попробую поэтапно. Первое, почему поднялся такой шум и меня по беспределу вернули - это то, что в отношении меня был применен персональный специальный наряд. Об этом почему-то мало где было озвучено, в том числе и моими защитниками. Это страшная вещь, это термин еще времен ГУЛАГа, это так называемая путевка в одну сторону, когда люди не возвращаются. Я сталкивался, работая в органах КГБ СССР: такие персональные наряды во времена Брежнева применяли тоже в отношении особо неугодных лиц, посылали в зону Джезказгана, где после подземного ядерного взрыва они чистили шахты. И когда я пытался, будучи следователем, вызвать одного свидетеля в Москву, категорически воспротивились, сказали, что у него персональный спецнаряд. Я думал, что это ушло в небытие. Однако в современные времена, - я так считаю, что из-за того, что президентом России стал силовик из ФСБ, - вернулись к тем самым терминам и понятиям. Ко мне был применен персональный специальный наряд. У меня есть его номер. Подписал по требованию Главной военной прокуратуры первый заместитель директора УФИН господин Краев. Это бывший начальник свердловского УВД, который отсюда уволился со скандалом за связь с уралмашевской организованной преступной группировкой. Это первый вариант. Я покопался в законодательстве: в федеральном законе такого понятия нет. Однако в Министерстве юстиции есть приказ, что такой персональный наряд может применяться в отношении лидеров преступных группировок, изменников родины и террористов. Поскольку сейчас смертной казни нет, тем не менее, в зоне приводить в такое состояние, чтобы они не могли продолжать свою деятельность. Почему ко мне применили, могу только догадываться, о чем я в дальнейшем скажу. Следующий момент, - почему вернули. Я когда вернулся, выступил на пресс-конференции и затронул два вопроса, которые были очень болезненны для генеральной прокуратуры, для главной военной прокуратуры и для ФСБ. Первый вопрос – это продолжение адвокатской работы по взрыву домов. К тому времени еще не все было потеряно, не все доказательства были уничтожены. И второе момент то, что я буду добиваться ответственности тех, кто фабриковал дело. Я подал заявление на пересмотр, прежде всего подброс пистолета, который официально числился изъятым правоохранительными органами. Вот это и послужило основанием, что меня решили снова и устроили жесткую изоляцию и прессинг, чтобы было не до обжалований.

Дмитрий Волчек: Чуть подробнее о взрывах домов. Вы сказали, что тогда, то есть в 2005 году, не все доказательства были уничтожены. Какие именно доказательства и доказательства чего?

Михаил Трепашкин: В прессе, что касается меня, прозвучало только то, что я представлял интересы потерпевших сестер Морозовых Татьяны и Алены, которые потеряли при подрыве дома на улице Гурьянова в Москве мать, и то, что у меня были договоренности с рядом лиц из этого же дома, что я буду представлять их интересы и что якобы есть доказательства причастности спецслужб. Это было заявлено правильно, потому что основные доказательства не разглашались из-за того, что могли быть утрачены, могли быть уничтожены лица, свидетели, а там такие были и очень веские. И плюс были ситуации, для того, чтобы выстроить единую целостную доказательственную версию, мне нужно было залезть в дело по подрывам и кое-что уточнить, то есть достать недостающие звенья и приклеить к своей версии. И тогда у меня была бы полная картина, которую я мог бы обнародовать и прочее. Поэтому я имел ряд материалов, которых не было даже в комиссии общественной, оттуда я предполагал, что могла быть произведена солидная утечка, из-за которой не просто пострадают люди, а могли быть убиты просто-напросто. У меня ряд доказательств было в компьютере, который изъяла незаконно московская прокуратура. Он не фигурировал как вещественное доказательство, просто забрали мое имущество и все. Там были собраны все эти сведения. Я боялся, что они будут уничтожены. Сейчас их уничтожили за давностью времени, так и не вручив мне, хотя это не вещдок, еще раз повторю. Все, что было в компьютере у меня, уничтожено.

Что касается оглашений, я факт могу в двух сказать, в чем суть, не называя конкретных фамилий, поскольку они по-прежнему работают в органах внутренних дел. Я один из моментов затрону, а их у меня порядка десяти. Вызывает меня в региональное управление по борьбе с организованной преступностью довольно-таки крупный чиновник и говорит: в 99 году, когда были подрывы домов, здесь в Москве нами была задержана группа лиц, предлагавших гексоген. Мы провели мероприятие, то есть подставили своего сотрудника и взяли их с поличным, засняли все на видеокассету. Но тут же прибыли люди от Патрушева, забрали все материалы, мы только успели скопировать видеокассеты и кое-что из документов. Все забрали, все выгребли. Нас, говорит, больше всего покоробило, что они заставили всех ребят, которые нормально провели операцию, уволить. Вот если будет влиятельная сила, то мы могли бы показать и эту кассету, когда мы брали с поличным, и это тот же самый гексоген, который применялся при подрыве домов, в этом даже сомнений нет, и то, что взяли это люди Патрушева. Подобное, как с Рязанью произошло, может быть те же самые лица были, я не исключаю. Я намеревался в суд, когда начнется по делу Крымшамхалова и Декушева, вызывать некоторых свидетелей и попытаться эту пленку, потому что там они не смогли спрятать, поскольку она бы получила огласку. Хотя процесс закрытый был, но все равно, я думаю, определенную огласку. Вот это один из моих шагов, о котором я сейчас могу сказать, потому что к делу этому я вернуться не смогу, протянули довольно длительное время, содержали меня в зоне, чтобы про то дело забыли и поднять его сейчас можно, только если изменится власть, я думаю. Но даже если поднимут, за давностью времени будет не так воспринято все это. Потому что после подрыва домов был ряд терактов, на фоне которых, не хочу сказать, что потерялась, но значительно уменьшилась значимость этого дела.

Дмитрий Волчек: Многие аргументы в пользу такой версии изложены в книге Литвиненко и Фельштинского «ФСБ взрывает Россию». Вы согласны с основными доказательствами, которые приводят авторы?

Михаил Трепашкин: Я в принципе согласен, но не со всеми. Некоторые сказаны очень категорично, но недостаток доказательств. Я об этом сужу как следователь, потому что у меня следственное образование. Там нужно было побольше собрать, потом это все выплеснуть. Но может быть со своей точки зрения они правы. Я бы как раз те звенья, которых там недостает, собрать конкретные доказательства намеревался из материалов дела. Но это было преподнесено, когда меня арестовывали, так, что якобы Литвиненко и Березовский установили контакт почему-то с контрразведкой, не с разведкой, а именно с контрразведкой Великобритании, и по их поручению они обратились ко мне, чтобы я покопался в этом деле и поискал компромат на федеральную службу безопасности Российской Федерации. Сами понимаете, что если компромат есть, то его найдешь, а если его нет, если все чисто, его никогда не найдешь. Тем не менее, видите, как это восприняли. И эта информация была подшита в деле, послужила причиной наряду с той информацией, что касается РУОПа, она тоже стала достоянием гласности ФСБ в то время, я даже не знал, что они об этом знают, но потом прочитал, они, оказывается, тоже об этом знали. И за неделю до процесса о взрывах домов меня, я не знаю, как назвать, изуверским способом арестовали и все.

Дмитрий Волчек: Пока вы находились в заключении, Александр Литвиненко был убит. Есть ли у вас ответ на вопрос, зачем его убили?

Михаил Трепашкин: Версии, мои версии, потому что доказательств нет, я уже в это время сидел. Версий, конечно, много. Но наряду с ними у меня давно витала версия, что над ним висит смертельная опасная. Очень боялись ряд генералов ФСБ, сотрудников ФСБ действующих, что он напишет еще одну книгу, где раскроет полностью деятельность управления по разработке преступных организаций. Там было много трупов. И то, что Литвиненко своевременно не смог об этом написать, видимо, сам себе создавал угрозу. Если бы она была раньше опубликована, они бы больше думали о том, как бы это все скрыть и меньше бы думали о Литвиненко. А так на них висел такой меч, что в любой момент он может об этом написать. А люди двигались в политику, Госдуму и так далее. Одна из версий, послужившая причиной уничтожения, не потому что он написал книгу по взрывам домов и обвинил, нет, это и так было известно, а именно боялись новых фактов. И как я понял, он мотался по Европе, в Италии, и Испании, и там можно было собрать некоторые доказательства, которые бы послужили камушками в эту корзинку, которую он мог описать, опубликовать.

Дмитрий Волчек: Вы передали в этом году британским журналистам свои показания по делу Литвиненко и указали, что к его отравлению причастен действующий полковник ФСБ, один из тех, кто участвовал в вашей знаменитой пресс-конференции 98 года. Вы могли бы подробнее рассказать об этой вашей версии?

Михаил Трепашкин: В полной мере описать не смогу за неимением времени, потому что очень длительная эпопея. Немножко уточню информацию: не он является организатором или исполнителем, он просто причастен к той группе, которая планировала убийство Литвиненко. Если бы эту группу посмотреть, что это за группа, не исключено, что это последнее убийство как раз и связано с этим. Теперь поподробнее некоторые моменты. Я еще раз хочу сказать, что не смогу огласить и, более того, что я письмо писал, там тоже несколько фактов оглашены, не полные. Я все же считаю, что все сейчас невозможно в силу определенных причин. Что касается причастности группы. Первый момент: Литвиненко после того, как он сбежал за границу, спасая свою жизнь, не потому, что хотел секреты высказать, которыми не владел, я в этом абсолютно уверен, чисто спасая свою жизнь. Я с ним контактов не поддерживал, я только в 98 году незадолго до пресс-конференции. В это время начал навязчиво подъезжать ко мне Шебалин, которого я тоже раньше не знал. И характеризовали его все однокурсники по учебе очень мстительным человеком, лживым и нехорошим. И даже сотрудники ФСБ действующие его так же характеризовали. Тем не менее, он навязчиво старался подъехать, то ему надо посмотреть документы по пресс-конференции, а у меня они были в отдельной папочке как у адвоката сосредоточены, то еще по каким-то причинам. Я его допускал к этим документам. И он попросил меня: «Надо позвонить, узнать, чем занимается Литвиненко». «Зачем тебе?». «В ФСБ попросили, не пишет ли он третью книгу и так далее». Я прикинул: ничего страшного нет, если позвоню. И мы звонили. Звонили из редакции газеты «Стрингер», если слышали такую.

Дмитрий Волчек: В каком году это было?

Михаил Трепашкин: Это было, если не ошибаюсь, конец 2000 или начало 2001 года, где-то так. И была включена громкоговорящая связь по телефону. Я задавал вопросы: не собирается ли он писать третью книгу? Он сказал, что да, собирается. Где он работает? Он сказал, что работает разносчиком почты, а почта приравнивается в Великобритании к военной структуре. Поговорили и все. С тех пор Саша Литвиненко стал часто мне звонить, мы обменивались мнениями по различным политическим вопросам. После того, как я позвонил, несмотря на то, что Шебалин просил по просьбе ФСБ, уже впоследствии, после привлечения к уголовной ответственности, я узнал, что Шебалин тут же бежал в ФСБ и писал рапорта и доклады, что я поддерживаю систематические отношения с Литвиненко, передаю ему информацию, собираю компромат на Федеральную службу безопасности Российской Федерации и так далее. Потом он опять от имени ФСБ начал просить меня, чтобы я съездил в Лондон и узнал, где работает Литвиненко, маршрут имеется в виду, на какой улице и прочее. Просто встреться в какой-то гостинице, только заранее скажи, в какой, потому что официальный адрес не совпадает с реальным его местом жительства, его найти не могут. А если ты встретишься, люди знают тебя, возьмут его на контроль, проследят, где он живет и так далее. Я подумал - зачем? Я не думал, что ставятся какие-то экстренные вопросы. Я стал оформлять выезд, созвонился с Литвиненко: да, пожалуйста, приезжай, как раз по делу Березовского поговорим и так далее. Но мне тогда не дала визу Англия, Россия выпустила, и ФСБ были не против, но не впустила меня Англия, написали в отказе: неясна цель вашего приезда. Это посольство Великобритании, которое на набережной Смоленской расположено. Я в принципе был рад: не выехал, и слава богу.

Потом в третий раз Шебалин вышел на меня. Я пропускаю те моменты, когда неоднократно говорил, что давай вместе работать против Литвиненко и уйди из комиссии по взрывам домов и тогда тебя никто не тронет. Я говорил со своими шефами, совершенно точно, тебя не тронут. Кончай с Ковалевым Сергеем Адамовичем контактировать в Госдуме и так далее. Я эти моменты пропускаю, такие разговоры были не единичны. Я, конечно, имея свои принципы, отказывался. В 2002 году в конце августа - начале сентября я встретил у здания Никулинского суда своего старого знакомого по 95 году Евстигнеева Александра, который сказал, что в Москве появился полевой командир Салмана Радуева Абдул - это специалист по террористическим операциям, у него кличка Абдул Кровавый была. А до этого, работая свидетелем моего подзащитного, я узнал, что на западе, юго-западе Москвы появилось много боевиков, они приходят на стрелки с оружием, не боятся. У нас ствол появится, и то гоняются, а они смело в Москве, что-то не то творится. Это первая информация с мая 2002 года. И вот смотрите, информация, что боевики появились, потом появился полевой командир Салмана Радуева Абдул, я понял, что готовится какой-то террористический акт. И при очередном звонке Шебалина я попросил, чтобы мы встретились и начал на эту тему разговаривать. «Понимаешь, давай лучше про Литвиненко». Создана серьезная группа, которая будет (было сказано матерное слово, оно в интернете записано), мочить, одним словом, все, что связано с именем Литвиненко и Березовского. И начал просить: «Помнишь, в Бирюлево у него родственники какие-то». «Я не помню». «Миша, его родственник, дай его данные, его, типа того, мочканут». «Ты что, меня под мокрое дело подписываешь? Я этим заниматься не буду. Ты посмотри, что у вас творится». И тогда передал часть документов по этой группе Абдула, которую я задерживал ранее, еще в период первой чеченской кампании в Москве, не где-то, а в Москве, они тоже готовили акцию, но она сорвалась. Я ее сорвал, за что получил медаль «За отвагу». Вот эти передал. Он сказал: «Раз ты не с нами, значит ты против нас». Группа очень серьезная, я, честно признаться, не задался вопросом, из кого она состоит – бывших, действующих, так далее. Я так понял, серьезная может быть только из действующих, потому что бывшие будут вряд ли на таком уровне работать, когда дело прекратить, тем более возбужденное против меня Главной военной прокуратурой к тому времени и так далее. Я об этом писал и по тому делу, и когда меня арестовали, сразу после ареста. Это не значит, что убили Литвиненко, я сразу об этом вспомнил, об этом начал рассказывать. Нет, у меня все это отражено в документах старых по уголовному делу, я все описывал, встречи как были, что именно Шебалин выступал в качестве провокатора, потом преподносил в ФСБ в совершенно искривленном виде. Я конкретно написал, что если не хотите сесть, не подпускайте к себе агентов нынешнего ФСБ, потому что им надо как-то отличиться, особенно таким как Шебалин, они начинают фантазировать. И в результате все извращают и вы представляетесь чуть ли не террористом в их глазах на этих бумажках, что фальшь пошла довольно солидная. Описывал про эту группу, как вербовал.

Дмитрий Волчек: А Литвиненко вы рассказали об этих разговорах?

Михаил Трепашкин: Литвиненко я практически обо всех разговорах этих при очередном звонке говорил. И если их фиксировали, а я думаю, что некоторые фиксировали, эти все разговоры должны быть в ФБС записаны или ФАПСИ. И когда все случилось, еще до смерти Литвиненко писал письма, они, по-моему, опубликованы на Западе, где конкретно говорил: помнишь, я тебе передавал то-то, то-то? Я еще один момент считаю необходимым упомянуть: когда поступила информация не только от Шебалина, но и от других лиц, якобы она исходила из ФСБ, что все, кто причастен к выпуску книги «ФСБ взрывает Россию», будут уничтожены, и что выехала в Штаты группа из трех человек, сотрудников федеральной службы безопасности, в том числе одна девушка, для инсценировки по месту жительства Фельштинского в город Бостон. Он является профессором Бостонского университета. Вот такая информация была. Поэтому когда все случилось, то, что я писал, я могу снова огласить повторно, что это все готовилось заранее. Но наряду с практическими мерами по подготовке его уничтожения готовилось идеологическая основа. Ведь заметьте, он никогда не обвинялся в измене родине, а погиб как изменник родины, был убит. И везде так преподносится, что изменник родины, убит и правильно. Мнение такое среди народа распространялось, среди российских правозащитников и так далее. Но ему, во-первых, не вменялась измена родине, он только за превышение должностных полномочий заочно получил три с половиной года условно. Это говорит о том, что еле-еле что-то натянули. Кроме того, я знаю, как фабриковалось дело точно так же, как мое. И еще один момент есть. Так вот он не мог обладать даже сведениями секретными, а его пытались обвинить чуть ли не в шпионаже. Тогда можно любую уборщицу обвинить. Или как Луговой говорит, что меня вербовали, якобы Фонд гражданских свобод, если я не ошибаюсь, или про Литвиненко говорил. Зачем его вербовать, если, во-первых, он «подберезовик» - такая терминология употреблялась, а во-вторых, он не имеет доступ к той информации, которая бы представляла интерес для спецслужб. Но он уже отработанный материал, не имеет допуска ни к администрации президента, ни к охране высших должностных лиц. Он занимается бизнесом, а кому нужен бизнес, что он производит в Рязани какое-то вино. Какое это имеет отношение к шпионажу? Конечно, не может иметь никакого отношения. Поэтому смешно выглядит подготовка идеологической базы, чтобы оправдать убийство Литвиненко, чтобы никто не копал, никто не интересовался и так далее. Хотя убийство, оно и есть убийство, зверское убийство. Просто идеологическая основа создана. И ведь создавал кто, корни явно видно – ФСБ. Значит причастны. Это еще один косвенный, но очень важный аргумент.

Дмитрий Волчек: Почему был выбран именно такой способ убийства – отравление радиоактивным полонием?

Михаил Трепашкин: Во-первых, с учетом того, что Шебалин просил меня встречаться с Литвиненко, чтобы те люди, которые будут сидеть в кафе или гостинице, отследить его маршрут, поэтому я предполагал, что хотели его пометить. Тем более Иванов Сергей, министр обороны в то время, заявил, что запущен спутник, через который будут отслеживать. Речь шла об арестованных, если у них на ноге будут браслеты, будут отслеживать, а по радиационному следу тем более, раньше отслеживали, а тут тем более. Я знаю, что в советские времена использовались меточные средства радиоактивные для пометки денег и произведений искусства, которые нельзя было пропустить за границу, потому что при прохождении таможенного контроля счетчики начинали трещать и тут же обнаруживали, даже если далеко спрятано, обнаруживались эти предметы. После изъятия они месяц держались в сейфе, нельзя было людям дотрагиваться, потом это переставало быть радиоактивным. Поэтому у меня было предположение, что его хотят подметить, чтобы отследить то ли со спутника, то ли еще по каким-то моментам, где он проживает, с кем контактирует и так далее. И случайно она попала туда. Тем более, что мне практически такую же роль как Луговому выполнить предлагали. Я сомневаюсь, что Луговой сам разрабатывал эти акции или хотел специально убить по чьему-то заданию. Я думаю, он был ячеечка в целой цепи лиц, действий и этого преступления. Может быть, он не знал, что Литвиненко будет убит, думал, что просто будет помечен или еще что-то такое. Что касается сыворотки правды, его же не допрашивал, с ним долго не беседовали, тем более я один сидел, я эту версию исключаю абсолютно, а вот как меточное средство могли использовать и случайно убить. Другой момент, что так демонстративно – это уже на втором месте. Можно предположить, что как назидание, что будет с каждым, кто будет выступать против спецслужб России.

Дмитрий Волчек: Вы говорили, что у вас есть некоторые соображения по поводу убийства Анны Политковской.

Михаил Трепашкин: Да, но эту тему я пока не хотел бы затрагивать. Потому что нужно все факты излагать в единую цепочку, чтобы было понятно и действительно объясняло, что я говорю. Я только два момента хотел бы сказать, что мы с ней работали по целому ряду программ, в том числе по «Норд-Осту», я передал информацию, которая была получена, она, по-моему, озвучила, что не было Мовсара Бараева в «Норд-Осте», там был другой человек. Она подтвердилась, но смотрите, через какое время. Почему-то настойчиво кричали, что там был Мовсар Бараев. Там еще был целый ряд лиц, которых не было среди убитых, нигде не фигурируют. У нас с ней было много программ. Я с ней знаком с 1996 и с этого времени сотрудничали по многим программам, хотя обо мне она писала очень мало, писали больше другие газеты в 90 годы. Она собиралась ко мне приехать накануне убийства, но задержалась на несколько дней. В эти дни она как раз была убита. Она передала по электронной почте моему адвокату нижнетагильскому, что задержалась с выездом в связи с тем что не могла созвониться с моей женой, чтобы узнать обстановку и мне потом передать, что там дома, и не смогла встретиться с защитниками. И в это время ее убивают. С учетом того, что у меня по моему делу тоже при странных обстоятельствах погибло ряд свидетелей, в том числе девушка 84 года рождения, которая видела, когда к ко мне заходили сантехники и появлялись в том месте, где потом были патроны обнаружены. Она погибла при очень странных обстоятельствах. Соседка, которая заходила, видела сантехников, она, правда, пожилая была, умирает. Еще ряд моментов был. Можно предположить, что и здесь я ведь основную тему ставил, что за четыре года никто не знает, какую гостайну разгласил, кому, что мне в приговоре записали, соответствует ли эту делу. Мне говорили, что якобы Политковская будет этим заниматься, в том числе правозащитники, исполнительный директор общероссийского общественного движения Лев Александрович Пономарев говорил, что тему будет освещать Политковская. Она как раз хотела приехать, на эту тему поговорить. Это предположение, одно из предположений. Кроме того, вот обвиняют Рягузова, не могу сказать, причастен или не причастен. Точно такой же метод, когда я работал в УСБ, я как раз поднимал на повестку дня, что сотрудники наружного наблюдения по заказу преступных группировок устанавливают телефоны, адреса и за это получают по сто долларов за час работы, участвуют в обсуждении убийств того или иного коммерсанта, а оружие после убийства, используя удостоверение, увозят на дачу в Истру и прячут. То есть те же самые действия, которые вменяются в отношении лиц, причастных к Политковской, я не знаю, насколько серьезное участие, но тем не менее, они использовались, и их почему-то не поднимали, а прятали всячески. Вот один из моментов конфликта моего с Патрушевым Николаем Платоновичем, из-за чего я ушел из органов в 97-м году.

Дмитрий Волчек: Михаил Иванович, вы знаете очень много опасных вещей, опасных для вас в первую очередь. В 2005 году у вас была возможность уехать из страны и многие ваши друзья настойчиво вам этот вариант предлагали. Тогда вы его отвергли. Вы решили остаться в России и сейчас, несмотря ни на что, насколько я понимаю?

Михаил Трепашкин: Да, я по возможности планировал съездить за границу в основном в целях лечения. Но тем не менее, жить я намерен в Российской Федерации, бороться за изменение законодательства, изменение общества, расследовать дела в отношении лиц, погрязших в коррупции. Опасения, если бы я был один, когда было много покушений, все же удалось мне выбраться благодаря солидным знакомствам в той же системе спецструктур, силовых структур российских, я думаю, все позади. Тем более поддержка общественности, СМИ, где упоминают об этом деле. Мне легче в таких условиях действовать. В тех удавалось выворачиваться и выживать, я думаю, что в этих легче.

Дмитрий Волчек: Правозащитники, которые занимались вашим делом, били тревогу из-за состояния вашего здоровья и говорили о том, что в тюрьму вам не передают лекарства. Последние дни заключения вот сейчас вы провели в больнице. Как вы себя сейчас чувствуете?

Михаил Трепашкин: Здоровье за это время я посадил очень прилично. Я потерял практически 25 лет жизни, если так сравнить. Лекарства те, которые выписали гражданские врачи, у которых я консультировался, я доступа к ним не имел. Рекомендации гражданских врачей не выполнялись. Потому что с учетом персонального спецнаряда было строгое указание: за пределы колонии не выпускать, никаких контактов ни с кем. Даже с гражданскими людьми, которые работают в колонии, мне категорически запрещалось обмолвиться несколькими фразами. Жесточайшая изоляция. Каждый день в десять часов отчет по линии главной военной прокуратуры сюда в центр в Москву, с кем я встречался, о чем беседовал, что писал. Для этого были поставлены со всех сторон лица, которые не срывали, что они пишут по указанию по таким ситуациям. Поэтому то, что писали, что якобы оказывается лечение - это не соответствует действительности. Но в последние дни, поскольку я был в очень плохом состоянии, меня действительно подлечили с учетом тех лекарств, которые там возможны. Они не лечебные, они поддерживающие, то есть чтобы дышал, чтобы не задохнулся. Но они бьют по другим органам.

Дмитрий Волчек: У вас астма - главное заболевание?

Михаил Трепашкин: У меня астма, тем более аллергическая, а там поместили, где и вода, и воздух даже у здоровых людей вызывает у кого зуд сплошной, а таких очень много, кто начинает задыхаться. Ясно, что она у меня обострилась. Я думаю, что изменив климатические условия, то есть переехать, где не будет источника аллергии, я думаю, состояние мое улучшится, но все равно надо будет лечиться. До этого я каждый год проходил определенные профилактические процедуры, которые позволяли мне жить, ничуть не отличаясь от всех других.

Дмитрий Волчек: Михаил Иванович, я хочу еще раз вас поздравить с освобождением. Думаю, что журналисты сегодня вас замучили и вам нужно отдохнуть. Но надеюсь, что это не последний наш разговор, потому что очень много тем, которые мы не успели затронуть.

Михаил Трепашкин: Спасибо большое. Во-первых, пользуясь случаем, я хотел бы попросить, если будет какая-то передача, огромнейшая благодарность правозащитникам и представителям СМИ и просто гражданам России, а таких было очень много, начиная с Сахалина, ко мне приходили на день рождения целый мешок телеграмм, открыток, начиная от Сахалина и заканчивая Швейцарией и Швецией. То есть люди меня поддерживали. К сожалению, их поддержка не была использована целенаправленно для того, чтобы добиться пересмотра дела, чтобы я мог пораньше вернуться к семье, к маленьким детям. Тем не менее, огромное спасибо за поддержку прежде всего средствам массовой информации. Я очень буду надеяться, что будет поддержка, я надеюсь на внимание к этому делу, чтобы мне добиться пересмотра. Я отсидел, не совершивши преступления, больше четырех лет. Я хочу не только пересмотра добиться, но и привлечения тех, кто нагло и явно сфабриковал дело, пользуясь тем, что силовые структуры практически бесконтрольны, привлечения их к ответственности с помощью общественности, конечно.

Михаил Трепашкин. Вопросы

The New Times | Анонсы ток-шоу | 12 декабря 2007:

Михаил Трепашкин, бывший сотрудник ФСБ, освобожденный на минувшей неделе после четырехлетнего заключения, готов выступить в Европейском суде по правам человека по делу Литвиненко. Что он сообщит суду - Михаил Трепашкин расскажет в эфире NewTimes.ru.

Ольга Шорина:— Здравствуйте, в студии New Times.ru Ольга Шорина и у нас в гостях Михаил Трепашкин, бывший сотрудник ФСБ, освобожденный 30 ноября. Вы сделали несколько заявлений со дня своего освобождения. Закончился четырехлетний срок заключения. Вы говорили, что готовы выступить в Европейском суде по правам человека по делу Литвиненко. Что вы готовы сообщить суду?

Михаил Трепашкин:— Я заявлял о том, что могу выступить в Европейском суде по правам человека, если пригласят. Был предварительный разговор на эту тему о тех обстоятельствах, которые мне были известны, начиная с 1991 года по 2003 годы, т.е. до даты моего ареста, о готовящейся акции против Литвиненко. Неоднократно поступали предложения выступить в группе, которая создана на базе ФСБ. Когда-то ее возглавлял полковник ФСБ Шебалин, он был уволен, а позже восстановлен в органах и работал по контракту. Он сказал, что будет работать против Литвиненко и только с этим обязательством его восстановили в органах. Так же им было сказано, что организована довольно серьезная группа, которая будет против Литвиненко, Березовского и их близкого окружения. Для начала взяли координаты его близких родственников, проживающих в Москве.

Ольга Шорина:— В каком году это было?

Михаил Трепашкин:— Этот разговор был в августе 2002 года. Я сказал, что консультировал Литвиненко по его делу, когда видел, что твориться явный беспредел после известной пресс-конференции 1998 года. Я помогал ему, чтобы поставить все на юридически нормальные рельсы, но был не так близок в отношениях с ним, чтобы знать его родственников и их адреса. Поэтому я и отказал, что было расценено как нежелание сотрудничать с этой группой. После этого я и был осужден. До этого поступало предложение от Шебалина, который выступал от имени ФСБ, и сказал, что не нужно работать по делу о взрывах домов в общественной комиссии Государственной думы (комиссия по расследованию обстоятельств подрыва домов в Рязани, Москве, Волгодонске, которую возглавляли два председателя: Юшенков Сергей Николаевич и Ковалев Сергей Адамович), т.е. мне сказали, что это дело не будет раскрыто и предложили работать против Литвиненко. Если я приму это предложение, то меня никто не тронет, и мы будем нормально работать. Подобная информация поступала неоднократно.

Ольга Шорина:— Вы постоянно упоминаете о человеке по фамилии Шебалин, это тот же самый человек, который участвовал в пресс-конференции Литвиненко в 1998 году?

Михаил Трепашкин:— Да. Он сидел рядом с Литвиненко. Это его бывший коллега по управлению по разработке преступных организаций ФСБ РФ (УРПО). Он по званию был выше Литвиненко, полковник. На эту пресс- конференцию, он почему-то одел маску, чем скомпрометировал всю идею этой конференции. Люди собирались открыто рассказать о творимых преступлениях, злоупотреблениях должностными лицами ФСБ, в том числе о создании внесудебной расправы над своими гражданами и вдруг маска. Эту пресс-конференцию в последствии разгромили и участники были подвергнуты преследованию. Это было одно из обстоятельств, которое не позволило встать на их защиту.

Ольга Шорина:— Он вернулся на работу в ФСБ?

Михаил Трепашкин:— Да, когда увидел, что начинается гонение в отношение участников конференции. Литвиненко был посажен под стражу и отсидел 8-9 месяцев. После чего Шебалин сказал, что поступила информация, что он будет следующим. Он начал искать старые контакты, через кого можно восстановиться и нашел. Шебалин называл фамилию Витвинов. Он заявил, что Витвинов работает не в управлении собственной безопасности, а по линии экономической контрразведки. Витвинов вывел Шебалина на связь с управлением собственной безопасности. Теперь Шебалин восстановлен и работает по контракту. Об этом было заявлено в суде по моему делу, только в протокол не занесено.

Ольга Шорина:— Как вы намеренны сотрудничать с Европейским судом по правам человека? Вы направите письменные заявления или поедите туда? Когда это может состояться?

Михаил Трепашкин:— Этот вопрос вставал с 2004 года, когда были собранны материалы по моему делу. Я ходатайствовал, чтобы мне лично разрешили участвовать, потому что те должностные лица, которые занимаются подготовкой документов от России в Европейский суд, очень много фальсифицируют. Мое лично присутствие в суде позволит по каждому документу дать комментарий. Решение, которое было принято 19 января 2007 года, когда мне присудили три тысячи евро за незаконное нахождение под стражей с 22 октября и до 1 декабря 2003 года, обозначены условия содержания, которые на российский взгляд не существенны. Например, когда человек курил, находясь со мной в камере, несмотря на то, что у меня бронхиальная астма, несущественно. Ужасные условия, скопище клопов, месяцами без прогулки, эти отражения они не нашли. Как я понял, в силу того, что по линии департамента обеспечения деятельности РФ при Европейском суде, материалы были сфабрикованы: комиссия была составлена задним числом - когда камеру отремонтируют, протравят клопов дустом, сфотографируют и покажут на суде. Один раз они действительно протравили клопов, и два месяца я лежал в дусте. Это химикат, который вызвал сильнейший ожог дыхательных путей. Почему-то эти вещи отражение в Европейском суде не нашли. Это типичная картина в местах предварительного содержания, и с этим нужно бороться. Если бы возник такой вопрос, то российские органы вынуждены были бы исправлять это.

Ольга Шорина:— В деле Литвиненко в Европейском суде вы будете участвовать в качестве свидетеля?

Михаил Трепашкин:— Я считаю, что да. Я являюсь носителем той информации, которую мне сообщил полковник РФ Шебалин Виктор Васильевич. В таких случаях только свидетелем.

Ольга Шорина:— А когда это дело будет рассматриваться? Вы знаете приблизительные сроки?

Михаил Трепашкин:— Нет. Я не знаю ни сроков, ни порядок вызова. Пока ничего не известно. Была беседа с супругой убитого Литвиненко Александра Вальтеровича о том, готов ли я выступить, не побоюсь ли? Могут быть какие-то преследования и препятствия к выезду. У меня никогда не было препятствий с выездом. Я не оформлял никаких обязательств по линии государственной тайны. Была ведомственная секретность, но не тех сведений, разглашение которых могут причинить ущерб безопасности России. К таким сведениям я допущен не был и не работал с ними.

Ольга Шорина:— У нас есть вопросы от пользователей. Константин, студент: «Как вы считаете, могли ли книги «ФСБ взрывает Россию» и «Лубянская преступная группировка», где Литвиненко открыто обвиняет Путина, стать мотивом для его убийства»?

Михаил Трепашкин:— Могли. Я проскочил без детализации разговоров с Шебалиным, но были контакты и с другими сотрудниками. Поступала информация, что те, кто написал книгу «ФСБ взрывает Россию», должны быть уничтожены. Группа из трех человек выезжала в США (в эту группа входила она девушка), где проживает и работает Юрий Георгиевич Фельштинский, доктор исторических наук, историк. У этой группы была цель отследить его для последующего уничтожения. Он жив, а второй соавтор этой книги – Литвиненко оказался убит. Была версия о том, что не мог ли он выступать сообщником в какой-то сделки по торговли радиоактивным веществом и отравиться. Эта версия обсуждалась, но очевидно, что такого быть не могло. По участникам, событиям, эта версия однозначно опровергается.

Ольга Шорина:— Ирина, вебдизайнер: «Очень рада видеть Михаила Трепашкина на свободе. Вашего голоса очень не хватало в момент, когда полемика вокруг гибели Александра Литвиненко была на пике - очень много вопросов, и, наверное, все ответы получить очень трудно. Столько загадочных личностей всплыло на поверхность - Скарамелла, Лимарев, «Честь и достоинство», даже не понятно, кто подставное лицо, кто фигурант. Но в целом: чем по вашему мнению объясняется ужасающая любого нормального человека «показательность» убийства Литвиненко? Почему нужно было убивать столь чудовищным способом, не смущаясь ничем, на глазах у всех, в европейской столице, наследив повсюду и везде. Спасибо».

Михаил Трепашкин:— Если бы в то время я был на свободе, то по многим моментам мог бы сориентироваться, предупредить. Что касается самого способа отравления, то я не считаю, что здесь была демонстрация. Расчет был в том, чтобы применить тот яд, который однозначно его убьет, но не будет обнаружен в организме.

Ольга Шорина:— Но его обнаружили.

Михаил Трепашкин:— Думаю, что на это не рассчитывали. Возможно, я ошибаюсь, но мне кажется, что демонстрация была в том, что тот, кто выступил против системы и пишет книги обвиняя конкретные спецслужбы, будет наказан. В этом была показательность этой акции, а способ убийства был случайным.

Ольга Шорина:— Но была выбрана довольно сложная схема.

Михаил Трепашкин:— Убийство сразу оставляет следы. Если бы его зарезали, застрелили, думаю, что все это раскрыли бы. А радиации никто не коснется. У меня даже возникала версия, что убийство произошло по неосторожности. В то время министр обороны Сергей Иванов заявлял, что у нас запущен спутник, который отслеживает осужденных. У меня возникла мысль, что они хотели пометить его радиоактивным веществом, как это делали в случаях пресечения незаконного вывоза произведений искусства заграницу. Преступника метели, чтобы отследить преступную цепочку, но не выпустить преступников заграницу. Потом этот предмет изымался и должен был находиться больше двух месяцев в сейфе, чтобы оградить контакт с людьми. Зная такие методы работы, у меня и возник вопрос, возможно хотели отследить его контакты. Но получилась так, что меточное средство попало в чай. Это была моя первоначальная версия, и я от нее в дальнейшем отказался. В дальнейшем так расценивали преступление, что вместо того, чтобы раскрывать преступление, искать организаторов, исполнителей, начали говорить, что он изменник родины. Но он не был допущен к секретам, которые образовывают государственную тайну. Литвиненко имел доступ к информации о совершенных деяниях крупных должностных лиц, ФСБ и некоторых других. Седьмая статья о государственной тайне запрещает секретить такие сведения. Было придумано, что он с Березовским выдал МИ-5 сведения об управленческих решениях ФСБ РФ. Если предполагать, что Борис Абрамович находился в Совете Безопасности, то мог располагать такими сведениями. Но прошло много времени, они там каждый год меняются. Литвиненко был оперативный работник. Занимался организованной преступностью и т.д. Им поступали команды уничтожать и прижимать конкурентов по бизнесу, за что им или руководителям этой структуры проплачивались деньги и т.п. Литвиненко не обвинялся в разглашении тайн. Сбежал он не для того, что продать секреты, а для того, чтобы спасти свою жизнь, потому что у него были реальные основания опасаться за нее. В начале я не одобрял его бегство, а потом, когда он рассказал, что его пытались убить в период нахождения в России. После чего я понял, что Литвиненко принял правильное решение остаться заграницей.

Ольга Шорина:— Давайте перейдем к вашему делу. Пользователи не совсем понимают, за что четыре года вы провели в колонии. Тимур, студент: «А по какой статье вас осудили»?

Михаил Трепашкин:— Этот вопрос меня тоже мучил четыре года. Я кричал об этом вопросе, призывая откликнуться правозащитников, но, к сожалению, я отсидел четыре года, ничего не совершив. Одного обвиняют в разглашении сведений о секретной торпеде, другого в научной работе и т.д., а меня судили по феноменальным обвинениям. Я отбывал наказание по ст. 222.1. УК РФ, это незаконное хранение в своей квартире 18 патронов, которые были однозначно подброшены. Был еще один эпизод по ст.222.1. в 1999 году, являясь в то время начальником налоговой полиции РФ и имея по себе боевое оружие и имея на него разрешения, я забрал у маленьких детей патрон, который уничтожил. Я выполнил те обязанности, которые должен был выполнить как сотрудник правоохранительных органов. Мне предъявили это как преступление. По этим статьям я получил по году и в итоге два. Следующий состав это разглашение государственной тайны ст.283. 1, срок до четырех лет. По этой статье мне тоже инкриминировали два эпизода, первое – разглашение сведение о КГБ СССР полковнику ФСБ, причем экспертиза решила, что эти сведения не составляли гостайну, и второе - о трех лицах, сотрудничавших с КГБ СССР. В ходе следствия и в суде запросили управление регистрации архивных фондов ФСБ РФ обо всех агентах и других источниках. Было запрошено секретной почтой и пришел ответ, что таких агентов не было ни в КГБ СССР, ни в составе ФСБ РФ. Я задал вопрос представителю ФСБ, какое отношение вы имеете к КГБ, потому что другая страна, служба, Конституция, подписка была дана России, а не СССР и ответственность была указана по закону СССР 60-го года. Законы изменились, и они не имеют к этому отношения. На что они ответили, что они являются преемниками деловой репутации ФСБ, НКВД и т.п. Но если они являются преемниками деловой репутации, то отвечают за все репрессии. Этот полковник имел доверенность Патрушева Николая Платоновича, директора ФСБ, и тем самым от имени ФСБ хотел доказать, что ФСБ берет ответственность за все деяния, которые происходили при КГБ СССР, КГБ при совете министров, НКВД, МГБ СССР.

Ольга Шорина:— Этот документ приложен к вашему делу?

Михаил Трепашкин:— Да, следует прямо по приговору. Поэтому я обратился сначала к депутатам, вопрос вернулся к тем, кто фабриковал это дело, а потом я выступил со словами поддержать тех, кто судится за те деяния, которые творили НКВД в сталинские времена. Вернусь к обвинению, второй вариант разглашения гостайны, что я полковнику ФСБ Шебалину передал на хранение документы, в которых содержались сведения о планах ФСБ РФ о состоянии и панах оперативно розыскной деятельности ФСБ РФ. Эти документы мы расследовали на суде. По ним явно видно, что их взяли из архива. На них стоят номера и они прошиты. У меня таких сведений не нашли, хотя пересмотрели каждый листик. Экспертами на суде выступали оперативные разработчики, у которых нет ни образования, ни разрешения на проведения экспертиз, а это является нарушением закона. Мы попросили показать план в этих документах, там сводки прослушанных телефонов Гальяновского ГБ в 1996 году, а нам ответили, что планов нет. В законе идет речь о разглашении сведений ведомств, влияющих на безопасность государства. В УК РФ 222 и 283 статья не относятся к подсудности и подследственности военных прокуроров и судей. Несмотря на это, был военный суд и военная прокуратура. Вначале военная прокуратура как и положено направила 283 в ФСБ РФ, но дело было возвращено. После этого надзирающий прокурор мне сказал, что в моих действиях нет состава преступления, 222 статью направят в милицию и они это дело сразу прекратят. Мне сказали, что есть указания и из военной прокуратуры и меня осудят по беспределу. Так и получилось.

Ольга Шорина:— Вы сейчас будите опротестовывать решение суда?

Михаил Трепашкин:— Да. Несмотря на то, что власти и военные судьи всячески этому препятствуют. Если не в этом году, то в следующем или через пять, десять лет. Дела 40-х годов до сих пор пересматриваются и будет реабилитация. Я готов снять свои жалобы, если к ответственности привлекут тех, кто фабриковал это дело. Если бы генеральная прокуратура или следственный комитет, который сейчас был создан, расследовали это дело и привлекли тех лиц, которые виновны в этом, я бы снял жалобы даже в Европейском суде.

Ольга Шорина:— Вопрос от Александра, издателя из Флориды: «Уважаемый Михаил, верите ли вы, что те, кто вас преследовал беспредельным образом, фабриковал вам уголовные дела, выносил неправосудные приговоры, и т.п., и, главное, кто отдавал приказы это делать окажутся в конце концов на скамье подсудимых?

Михаил Трепашкин:— Немного веры витает, поэтому я и предпринимаю попытки по пересмотру. Та ссылка главной военной прокуратуры от первого лица государства, что по его указанию сказали осудить по беспределу и даже Верховный суд ничего здесь не предпримет.

Ольга Шорина:— Вы надеетесь на Следственный комитет, а он больше занят конфликтом с Генпрокуратурой.

Михаил Трепашкин:— Генпрокуратура этого вполне заслуживает. Последние время там скрывались всяческие преступления.

Ольга Шорина:— Но там сменилось руководство.

Михаил Трепашкин:— А сотрудники остались те же. Иногда от руководства мало, что зависит. Если руководитель вникает в дела подчиненных, то законность восторжествует.

Ольга Шорина:— Света, школьница: «1. Опасаетесь ли вы за свою жизнь сейчас? И были ли против вас угрозы и попытки заставить вас замолчать после вашего освобождения»?

Михаил Трепашкин:— Такая опасность остается, но она витала надо мной на протяжении 12 лет. У меня конфликт с руководством федеральной службы безопасности РФ, с теми лицами, которые прикрывали преступления. Началось это с 1995 года и покушений было очень много. Когда я находился в зоне, была команда садануть заточкой, но те, кому поручили это сделать, пришли и откровенно об этом рассказали, после чего создали свою службу безопасности. Через несколько недель после этого порезали Ходорковского. Это говорит о том, что все разрабатывалось в одном центре. После моего освобождения 30 ноября у меня был прямой эфир в передачи Николаева, где выступал заместитель председателя комитета по безопасности государственной думы Абельцев Сергей Николаевич, представитель ЛДПР. Он имеет очень сильное влияние на ФСИН и генеральную прокуратуру. Абельцев сказал, что в 2008 году он обеспечит мне и остальным правозащитникам, кто там находился (Карина Москаленко – адвокат, комиссар международной комиссии юристов, Солдатов из Агентуры.ru и другие правозащитники) не только нахождение под стражей, но и камеру одиночку. Также сказал, что мне мало четыре года, надо двадцать лет, и на следующий год это будет реализовано. Эти слова были заявлены высоким должностным лицом государства. Это воспринимается как угроза.

Ольга Шорина:— Света, школьница: «Собираетесь ли вы подавать на Абельцева в суд за клевету и угрозы? А так же собираетесь ли вы судиться с ФСИНом»?

Михаил Трепашкин:— Да. Вопросов очень много и я могу назвать основные, которые будут озвучены. В декабре 2006 года в России находилась группа Скотланд-Ярда, которая хотела встретиться со мной и поговорить по обстоятельствам, которые я коротко изложил сегодня. Но была пущена клевета на уровне руководства ФСИН России и Государственной думы о том, что я отбываю наказание за измену родине. На основании этого мне нельзя, как распространителю государственной тайны встречаться с представителями спецслужб. Эту клевету оглашали: Абельцев Сергей Николаевич, была публикация в газете «Аргументы и факты» и начальник пресс-лужбы ФСИН России – Сидоров Александр. После этого я сразу написал в генеральную прокуратуру иск о возбуждении уголовного дела за клевету по части 3, статьи 229.

Ольга Шорина:— Возбудили?

Михаил Трепашкин:— Нет. Генеральная прокуратура еще не дала никакого ответа. Я обратился в Тверской суд Москвы и получал, даже находясь в местах лишения свободы более пяти извещений о том, что представитель генеральной прокуратуры уклоняется от явки в суд. Я буду продолжать эту работу и дойду до конца. Клевета должна быть наказуема, тем более должностных лиц. Касаемо руководства ФСИН России, ко мне был незаконно применен персональный спецнаряд. Такой спецнаряд существовал только во времена Сталина, когда была путевка в одну сторону, чтобы человек не вернулся. Во времена КГБ СССР я тоже сталкивался с подобной ситуацией, когда мне нужно было вызвать одного свидетеля Резниченко по вывозу произведения искусства заграницу, на что мне сказали, что его направили в Жезказган на рудники, и он оттуда не должен выйти. Несмотря на то, что я запрашивал его через центральный аппарат, его так и не вызвали. Когда я задавал вопрос в ФСИН Свердловской области, почему меня подвергли такому прессингу, мне ответили, что в отношении меня применен персональный спецнаряд. Такой спецнаряд применяется по отношения к изменнику родины, террористам и лидеру преступных группировок.

Ольга Шорина:— Что это означает?

Михаил Трепашкин:— Это когда человека объявляют вне закона. Он не должен практически ни с кем контактировать.

Ольга Шорина:— Это где-то прописана такая норма?

Михаил Трепашкин:— В федеральном законодательстве нигде такого нет, но есть подзаконные акты, при этом не все они открыты. Приказ министерств юстиции, где идет речь о лидерах преступных сообществ, к кому может применяться персональный наряд. Спецнаряд там опущен. В моем случае было сказано персональный спецнаряд, мне даже дали его номер. Я спросил, кто его подписал? Меня решили сослать подальше, чтобы я не излагал информацию по подрыву домов, по Норд-Осту, я тоже был в курсе, что готовилась эта акция, и предупреждал через Шабина, но ничего не было предпринято. Приказ о спецнаряде подписал на основании просьбы главной военной прокуратуры первый заместитель директора ФСИН России – господин Краев В.К. Краев – это бывший начальник Свердловской области, который был уволен со скандалом. В то время его обвинили в связи с оромашенской преступной группировкой, но получилось, что он оказался на довольно высокой должности в федеральной службе исполнения наказания.

Ольга Шорина:— Вы сказали, что комиссия по расследованию дела о взрыве жилых домов в России в 1999 году немного приостановила свою работу?

Михаил Трепашкин:— Это мое мнение, но я еще ни с кем из них не встречался.

Ольга Шорина:— Как вы считаете, она продолжит свою работу, и будут ли обнародованы результаты этой работы?

Михаил Трепашкин:— Я не видел последнего заключения по итогам работы, поэтому не могу сказать, все ли там отраженны моменты, которые были на том этапе.

Ольга Шорина:— Вы передавали свои материалы?

Михаил Трепашкин:— Я работаю в этой комиссии по двум направлениям, которые мне поручили. Это проверка обстоятельств замены фоторабота лица, который арендовал помещение на Гурьянова в Москве, и проверка показаний Гочияева. Когда он заявлял, что причастен его учредитель, а не он и его подставляют. Два взрыва произошли, а другие два – нет, потому что он позвонил в службу спасения и предупредил о них. Другими вопросами я не занимался, поскольку я был не полноправный член комиссии, а меня пригласили как эксперта, бывшего следователя ФСБ со следственным образованием, который занимался большим количеством дел, в том числе и связанными с расследованием террористических актов.

Ольга Шорина:— А вы продолжите эту работу? Я имею ввиду то, что вы начали когда защищали пострадавших.

Михаил Трепашкин:— Да. Эту тему я не оставляю, но меня достаточно сильно подрезали в этом деле по нескольким моментам. В том деле, где у меня были отдельные доказательства, которые нужно было связать в единую цепочку, чтобы это было аргументировано и доказательно. Эти связующие звенья я надеялся найти в материалах уголовного дела, но за неделю до начала процесса меня арестовали. На предварительное следствие вообще не допустили и теперь это дело поднять сложно. В ходе обыска у меня были изъяты все данные находившиеся в компьютере адвокатские досье и были уничтожены. Также многие свидетели, которых суд планировал вызвать и прояснить многие обстоятельства, напуганы. Но я надеюсь, что по прошествии какого-то времени можно будет выяснить эти обстоятельства. Такие преступления расследуются не очень часто, но сам факт того, что они не расследуются, говорит о том, что власть не хочет, чтобы они были раскрыты.

Ольга Шорина:— Будите ли писать книгу о своем четырехлетнем заключении?

Михаил Трепашкин:— Пока таких намерений не было. Я старался довести свое мнение небольшими заметками. Но даже те заметки, которые я писал, изымались. В них были вопросы, на которые стоило обратить внимание правозащитникам, адвокатам, юристам. Последние изменение в сфере уголовного законодательства носит реакционный характер и отдаляет значительно российское законодательство от общепринятых норм и принципов международного права. Это очень плохо. Получается, что за последние изменения мы не сближаемся, а отдаляемся.

Ольга Шорина:— Вы сейчас планируете заниматься правозащитной деятельностью?

Михаил Трепашкин:— У меня есть и другие предложения, но я пока не буду это оглашать. Конечно, я буду защищать права граждан и если буду выезжать, то только на лечение. После таких условий у меня не все в порядке со здоровьем. При помощи различных общественных объединений буду добиваться изменения и внесения норм в законодательстве Российской Федерации в лучшую сторону, чтобы мы не отдалялись, а сближались в этом отношении.

Ольга Шорина:— Спасибо. В нас в гостях был Михаил Трепашкин, бывший сотрудник ФСБ, освобожденный 30 ноября из колонии. Всего доброго, оставайтесь с нами.

Он-лайн конференция

Новая газета | 13 декабря - он-лайн конференция с Михаилом Трепашкиным:

Смотреть видео:
Часть 1
Часть 2

Q: Здравствуйте, Михаил Иванович!

Лучшая часть населения страны рада вашему освобождению. У меня два вопроса:
1) Почему вы пошли против ФСБ, это был ваш гражданский долг, или это какие то личные счёты?
2) Собираетесь ли вы продолжить свои расследования?

Poleshkin
A: Во-первых, я хотел бы поблагодарить всех тех, кто меня поддерживал, кто, скажем так, был солидарен с теми требованиями и идеями, которые я воплощал. Спасибо большое правозащитникам и остальным гражданам, которые писали мне письма, телеграммы поддержки и тому подобное, огромное спасибо. А что касается действий против системы, вопрос не совсем правильно поставлен. Я выступал против преступлений конкретных лиц, которые попали в эту систему. О том, что система реформируется и не в лучшую сторону, я писал ещё в мае 1997-го года, в письме президенту тогдашнему, Борису Николаевичу Ельцину. Я, как раз прогнозировал те тенденции, которые будут развиваться в системе федеральных сил безопасности. И более правильно сказать, выступал я против отдельно взятых должностных лиц ФСБ, которые повернули дело таким образом, что эта служба, которая должна была обеспечить безопасность граждан, довольно часто выступает против своих граждан.

Q: Вторая часть вопроса. Будете ли вы продолжать своё расследование?
A: Это сейчас стало намного труднее, чем было до того, поскольку уничтожена масса доказательств, прошло много времени. Уголовное дело, где можно было получить связующие звенья, чтобы усилить те доказательства, которые были получены на том этапе, оно как бы ушло в архив, поднять его будет сложно. Надеюсь, что вторая часть - это же дело было разделено на две части - дело по подрыву домов, будет передана в суд со временем и удастся посмотреть и собрать там какие-то более конкретные доказательства об исполняющих и организаторах. Очень не хотелось бы чтобы это дело было бы вообще закрыто и забыто. Это во-первых, во-вторых, чтобы была сделана ссылка, а она сейчас есть, на тех лиц, которые к этому делу имеют, либо вообще не имеют отношения, либо очень отдалённое отношение. Очень важно чтобы были привлечены исполнители и организаторы этого преступления.

Q: Они называются в деле?
A: Нет, пока мы их не имеем. Те лица, которые там фигурируют, еще раз повторюсь, имеют либо отдаленное, либо косвенное значение. Поэтому, то что я сказал, оно и так понятно, что этим делом, конечно же, придётся по мере возможности заниматься. Для этого мне нужно после нынешнего ФСИНовского ГУЛАГА, бесчестия офицерского, которое там идёт, а это система подавления людей, унижение их чести и достоинства, хотелось бы придти в себя, подлечиться. Потому что я был лишён нормального лечения, и после этого уже приступить к своим, во-первых, адвокатским обязанностям - я к этому времени постараюсь восстановиться. Хочу добиться пересмотра приговора, явно преступно сфабрикованного, в целях того, чтобы меня как адвоката отстранить от дела по подрыву домов, где я защищал интересы потерпевших. И, казалось бы, мои цели были едины с официальными органами, тем не менее было противостояние, что само по себе говорит, что не всё чисто было с их стороны.

Q: Если Вам не очень тяжело, расскажите о пенитенциарной системе? Что она из себя представляет, что там вообще творится, как всё это вообще устроено? Там есть хоть намёк на правила приличия?
A: Нет, намёка на правила приличия там в настоящее время нет. Если в конце 90-х годов, особенно когда мы подписали Европейскую конвенцию о защите прав человека, мы приблизились где-то к общепринятым международным нормам и праву, нормам и принципам, то в последние годы мы отдалялись. Причин здесь несколько. Во-первых, тот же самый уголовно-исполнительный кодекс - он не совершенен. Он не был доведён до ума в конце 90-х, а в последнее время вообще ушёл в другую сторону. Я называю те поправки, которые были приняты Государственной Думой - реакционными. Почему? Потому что они увели Российское законодательство от тех рекомендаций, которые были разработаны Организацией Объединённых Наций. Это можно конкретно по каждому нормативному акту говорить, но займёт это очень много времени, а у нас, как я понял, оно ограниченно. Это тема отдельного разговора. Во-вторых, у тех, кто сейчас занимается научными проработками законодательства, очень малый опыт. А практиков привлекают мало. И, как я понял, практики многие просто были уволены. Создалась такая система в местах отбытия наказания, где нормальные люди превращаются в преступников, т.е. она не исправляет, а наоборот. Мы скоро это почувствуем, примерно через 5-10 лет. Когда люди, осуждённые за незначительное преступление, пройдут все эти акты насилия, подавления личности, унижение человеческого достоинства, увидят бесчестие офицеров, которые там работают. Я не хочу сказать, что все они такие, но огромное количество, всё идёт как бы с центра. Пытки, сами по себе условия в последнее время только ухудшаются, хотя казалось бы, наоборот, должны улучшаться. И люди, пройдя все эти издевательства, готовы на любые преступления. Почему у нас высокий рецидив? В той же самой Свердловской области, где я отбывал наказание, очень высокий рецидив. Это как раз потому, что такое происходит. Я хотел бы здесь, остановится на двух–трёх моментах, которые дадут представление, что там происходит.

Та же самая ФГУ ИК-13, в которой я отбывал наказание. Там две основные категории осуждённых. Это те, которые помогают администрации, хотя помогают они подавлять других, они привыкли писать ложные доносы. Надо, например, человека посадить в ШИЗО, сфабрикуют любое «правонарушение» и человека посадят в ШИЗО. Эти люди потом выходят на свободу. А их, как правило, выпускают по условно-досрочному освобождению, даже за убийство, где два и более трупов. Они выходят и на воле начинают писать точно так же ложные доносы, им ничего не стоит человека оклеветать, либо написать ложный донос, как в сталинские времена. Я столкнулся, отбывая срок в местах лишения свободы, с тем, что не менее 30-ти человек, бывших сотрудников правоохранительных органов, отбывают наказание по сфабрикованным обвинениям, где ложные доносы идут. По наркотикам очень много ложных доносов. Нужна галка, берут и пишут донос. То есть выпускается категория, так называемых людей, которые явно совершают преступление, пишут ложные доносы. А вторая там часть подавляемая, так называемая, которая этими лицами подавляется, проходит пытки, унижения, оскорбления и прочее. Выходят обиженными на общество, что оно не может изменить эту систему и не может оказать им помощь. Плюс у них, как правило, надломленная психика, в экстремальных ситуациях это проявляется довольно очевидно, и человек в состоянии аффекта готов пусть в ход нож. То есть люди, которые выходят, они обиженны на общество и готовы на совершение преступления. Вот две основных категории, которые явно выпускаются из ФГК ИК-13. Это только в одной колонии так. Такая же ситуация, как мне известно, по Свердловской области и в целом. И, насколько мне известно было от других осуждённых, с которыми приходилось пересекаться на этапах, эта система ложных доносов, для того, чтобы давить неугодных и система подавления личности тех, кто пытается как-то отстаивать свои права, она распространена сейчас по всей территории Российской Федерации. Я считаю, что эту политику нужно в корне менять и, прежде всего, это идёт установка из Москвы из ФСИН России. Нужно менять руководство ФСИН России, брать тех, кто действительно обеспокоен социальным обустройством общества. У нас общий процент осуждённых по России очень велик, это большая прослойка. Нужно чтобы их действительно исправляли, чтобы выходили они полноправными членами общества, а не озлоблёнными на общество, которые не могут с ориентироваться. И ищут где бы пристроиться. В результате попадают в криминальный оборот, совершают новые преступления. И плюс ещё такое состояние психики после выхода из такой вот исправительной системы, которая существует сейчас. Ну а если брать несколько вопросов. А их у меня за время отбытия наказания накопилось не менее сотни.

Q: Вы намерены поднимать эти вопросы ?
A: Да, я обязательно буду поднимать их среди правозащитников, на что нужно обратить внимание. Обязательно буду вопросы поднимать каким-то образом, я ещё не представляю конкретно эту схему, но через Государственную Думу нужно все же вносить те поправки в уголовно-исполнительное законодательство, которые будут положительно влиять и на исправление, на дальнейшую социальную среду в обществе.

Q: Уважаемый Михаил Иванович, я по вашему лицу вижу, что вы человек добрый и честный, наверняка один из немногих, для кого что-то ещё значит слово «правда». За неё вы и пострадали. Мне бы искренне хотелось, чтобы на этом ваши страдания закончились.

Скажите, почему вы так рискуете, сразу же по выходу из тюрьмы, находясь ещё в России, которую назвать свободной страной может только слепой и глухой одновременно, почему вы делаете сразу столь громкие заявления? Почему вы себя не бережёте?

Ведь если (не дай Бог!) не станет вас, как не стало Литвиненко, кто будет говорить правду? Фёдор Бондарчук и Владимир Соловьёв? Поверьте, за те 4 года, что вас не было с нами, от их «трелей» нас, честных людей уже стало тошнить!
Мой вопрос в том, собираетесь ли вы уберегаться и принимать особые меры предосторожности. Это не помешает знать и тем, кто захочет снова совершить традиционно безалаберное «чисто русское покушение», чтобы в очередной раз опозорить нашу нацию на весь мир.

Здоровья вам! Спасибо за то, что вы есть!
Игорь


Уважаемый Михаил,

1. Все прекрасно понимают что с вами на свободе, Патрушев и Ко. чувствуют себя не очень безопасно, ведь вы понимаете что Литвиненко пострадал за то, что поднялся против системы. Вам не передали привета от ФСБ, что вам нужно вести себя разумнее?

2.Что вы знаете о применении плутония и радиоактивных веществ в ФСБ?
Владимир

Доброго времени суток, Михаил Иванович!
Ответьте, пожалуйста, не опасаетесь ли вы за свою жизнь после вашего заявления в СМИ о том, что ФСБ пыталась вас подключить к устранению Литвиненко? И на какие действия могут пойти власти, чтобы попытаться заставить вас молчать?

Evgeniy Keningi
A: Вопрос очень широкий. Конечно же, угроза остаётся. Но, тем не менее, зная лично Патрушева и его определённую мстительность, этот человек может спокойно исказить информацию. С 95-го года я эту черту у него заметил, и он может невиновного человека в рассылку по всей ФСБ объявить чуть ли не изменником Родины, что в принципе произошло сейчас и с Литвиненко. Ведь Литвиненко бежал туда, спасая свою жизнь. Заведомо зная, что с ним могут расправиться, как он мне потом сказал. Я не одобрял его бегство, я выяснял, почему он так поступил. Потому что мог быть ещё один оправдательный приговор и тогда должны были проявиться те, кто фабриковал дело. Он сказал мне, что у него есть довольно приличные связи среди руководства в ФСБ, многочисленные, так скажем, связи и «дошла до меня конкретная информация, что меня попытаются убрать по пути в суд в Кострому». Если помните, по последнему делу суд начинался в Костроме и поэтому он вынужден был бежать, спасая свою жизнь. А его объявили изменником Родины. На мой взгляд, человека проработавшего более 22-х лет в системе Федеральных Сил Безопасности Российской Федерации, он не владел сведениями составляющими государственную тайну. То есть теми сведениями, разглашение которых могло причинить ущерб безопасности Российской Федерации. Это оперативный работник, который работал с оперативным материалом по преступлениям, если более конкретно говорить. А мы знаем, что преступления носят только временный характер и секретиться, как государственной тайне, им запрещено. Точно так же и я, у меня даже допуск не был оформлен. Хотя я отсидел за разглашение государственной тайны. Не имея допуска. Я как консультант отдела физической защиты управления ФСБ работал по преступлению отдельных лиц. Поэтому, он умеет создавать фон для того, чтобы оправдать то, либо иное. Вот как было против Литвиненко. Я не исключаю, что точно так же будет и против меня. Потому что я ещё отбывал наказание, но уже словами заместителя руководителя комитета по безопасности Российской Федерации Абельцева Сергея Николаевича, руководителя пресс-службы ФСИН России господина Сидорова Александра, это, насколько мне известно, тоже бывший сотрудник ФСБ, уже было оглашено, что я отбываю наказание за измену Родине. Это когда мне запретили встречаться со следователями Скотленд-Ярда. Тоже создается такой определённый фон, и он говорит о многом, что преследования возможны, с учётом фактора мстительного характера Патрушева. Однако, я всё же имею значительную поддержку здесь в России со стороны лиц, которые любят анализировать, думать, которые прежде всего ставят интересы народа, а не свои личные интересы. Интересы общества. Народа - это я громко заявил, но общества, основной массы простых людей, так скажем. А не интересы преступных чиновников. Учитывая, что мне известно из тех обращений, которые ко мне поступали, писем, поздравлений и так далее, приличное количество людей. Я поэтому и не собираюсь куда-либо скрываться, бежать за границу, я надеюсь, что они на это не пойдут.

Q: Но мстительность, о которой Вы сказали, может реализоваться, вернее, в какие-то действия преобразоваться, в случае если Вы не будете молчать, и не будете заниматься ничем. Если Вы затихните вдруг, уйдёте на дно, так за что Вам мстить? Вы поняли урок. Вы же не собирались этого делать, я так понимаю?
A: Да нет, здесь интересный вопрос, я уйду от него. Дело в том, что чем бы я не занимался, я считаю, может быть, я ошибаюсь, я всегда действовал в интересах людей. Если их убивают, моя задача найти, кто их убивает. Если их подрывают, моя задача найти, кто их подрывает. Если конкретно вот такой-то человек препятствует этому, значит у него какой-то интерес, найти нужно, что за интерес. Я никогда не скрывал каких-то доказательств, не занимался фабрикациями какими-либо, на мой взгляд, я делаю святое дело и оно не должно преследоваться.

Q: Интересно Вы ставите вопрос - оно не должно преследоваться! До того как Вы сели, оно не было светлым и искренним?
A: Дело в том, что когда на том этапе, я, можно так сказать, в одиночку старался бороться и не распространять все эти сведения через СМИ, сведения о преступных действиях некоторых чиновников, в том числе и ФСБ. Сейчас это получило большую огласку и люди могут проанализировать за какие дела я подвергся преследованиям. Я могу конкретно показать, как, практически бандитским путём, меня засадили за решетку, как фабриковалось это дело и надеюсь с помощью общественности пересмотра, заметьте, я не говорю прекращения, а пересмотра, потому что можно открыть и посмотреть что и как. Я по максимуму постараюсь опубликовать на своём сайте документы, где наглядно можно продемонстрировать, вот написано одно, вот другое, то есть преступные фабрикации. Я надеюсь на поддержку общественности, надеюсь привлечь тех лиц, которые бандитским путём фабриковали это дело к уголовной ответственности. Почему? Не ради себя, но чтобы не было таких же других. Я являлся на момент ареста адвокатом, и те деяния, которые мне вменяются, по времени как раз совпадают с моим занятием адвокатской деятельностью. И нарушена была адвокатская неприкосновенность. У меня 40 клиентов оказались без помощи. Для них это шок был не меньше, чем для меня. Я тогда писал, в том числе и в Московскую Адвокатскую Палату - обратите на это внимание, на нарушение законодательства, адвокатской неприкосновенности, моё дело, как полигон, после меня будет следующий. И действительно пошёл следом Кузнецов. У меня вообще всё было придумано и были конкретные действия, и я абсолютно уверен как специалист по расследованию государственных тайн, что у меня нет никакого разглашения. Почему? Потому, что опять же «разглашены» те сведения, разглашение которых не может причинить ущерб государству. А если не может причинить вред государству, значит, речь вообще не идёт о государственной тайне. Может идти речь о временной секретности ведомства, следствия, которое причинить ущерб государству никак не может. К сожалению, реакция была, на мой взгляд, недостаточной, эти вопросы были упущены, опять видимо сыграла фоновость и ссылка тех, кто фабриковал дело, наверх. Как во времена ЦК, сказали, что, мол, указание сверху. И никто не проверял, как правило боялись. И вот сейчас эта боязнь, которая в обществе, сыграла отрицательную роль и в моём деле. Потому что когда просили обратить внимание, в том числе и депутатов, на явную фабрикацию дела, они говорили - указания «самого». Я сам не соприкасался с президентом Путиным, и до последнего времени у меня были сомнения, но потом, конечно, они развеялись. Почему? Потому что ему могли принести опять-таки ту же самую справку сфабрикованную. Так можно доказать, что Бабу-Ягу видели реальную и она летала на метле. И могла быть какая-то резолюция. Такое могло быть.

Q: Вам, как человеку, проработавшему 20 лет в системе КГБ-ФСБ, не странно слышать слова поддержки от людей причисляющих себя к либералам. Для которых принадлежность к КГБ - несмываемое клеймо, по идее ? То есть, когда Вы шли работать в КГБ, Вы были искренне убеждены в полезности того, чем занимается эта организация. Как произошло Ваше прозрение? Было ли событие или человек, которые определили поворот в Вашем сознании ? Вопросы понятно чем вызваны, в течении десятилетий в России у этой службы определённое реноме.
A: Да, реноме было, но когда я ещё учился в высшей школе КГБ - я закончил её с отличием - меня окружали лица, критически относившиеся к тем событиям, которые имели место быть.

Q: Извините, а Вы пошли сами туда или Вас привлекли на работу?
A: Помимо воли никто никого никогда не заставлял, как мне известно, поступать в Высшую школу. В то время был авторитет довольно высокий в обществе у органов государственной безопасности, ну а предложили поступить мне ещё в период службы на атомных подводных лодках. Я не сразу поехал, я отслужил службу срочную в морском флоте, потом вернулся, и мне предложили опять поехать поступать. И я поехал, поступил на следственный факультет Высшей школы. На протяжении многих лет работы я занимался расследованием государственных преступлений. Я никогда не расследовал дела, связанные с антисоветской агитацией и пропагандой, у меня была борьба с незаконным вывозом произведений искусства за границу, организованными преступными группами. Занимался расследованием дел связанных с организованной преступностью и дел, которые получили широкую общественную огласку. На высших должностных лиц министерств. Потому что людей находившихся выше, как правило, тогда не привлекали. Потом, когда следствие было в Лефортово, указом Ельцина в 93-м году его расформировали. Поскольку мне оставалось два года до пенсии, я перешёл в управление собственной безопасности по приглашению тех, кто когда-то работал на следствии и потом перешли в эту службу. Первоначально у меня было неприятие этой службы, я против своих никогда не работал. Я работал всегда открыто, честно, как следователь. Я занимался физической защитой сотрудников, членов их семей, конфиденциальных источников. Так как осталось два года до пенсии, я пошёл туда работать. В 91-м году когда, как говорится, пал Советский Союз, поскольку я давал присягу именно Комитету Государственной Безопасности СССР, я не намеревался служить дальше, собирался уйти. Но первоначально меня задержали, потому что некому было расследовать все дела, которые оставались в производстве следователей Лефортово. А потом я сказал, что осталось два года до пенсии, а мне говорят, послужи потом уйдёшь. И должен сказать, что в это время вокруг меня работало большинство следователей, которые занимали человеколюбивую позицию, не было так называемых сатрапов. Я слышал, что есть такие. Это, как правило, те, кого переводили из других органов в Комитет Государственной Безопасности. Мне, вот, в этом плане, повезло. И преподаватели были уже по возрасту пожилые и могли анализировать ситуацию, критически относились к тем событиям. Более того, один из преподавателей ещё работал в сталинские времена и рассказывал, как его принуждали находить вредителей народа и прочее, и относился с долей иронии, критики и явного неприятия этой политики, которая была. И поскольку я расследовал порядка трёхсот уголовных дел, я имею в виду - за время работы Лефортово и после приходилось - никто не может сказать, что я сфабриковал что-то или обидел каким-то словом нехорошим. Как правило всё строилось на доказательствах с соблюдением закона и порядочности. Это касалось и тех кто работал вместе со мной. Потому что были хорошие учителя и не было тех кто, как говорится, занимался лепачеством каким-то, видели в каждом врага народа и тому подобное. Другое дело, что, Вы поймите правильно, ведь законы были такие. Кто, органы что ли создали, например, закон об ответственности за антисоветскую агитацию и пропаганду? Народные избранники, «одобрям», как обычно. То же самое и в сталинские времена было и сейчас назревают такие же тенденции. Какие-то поправки? «Одобрям» опять идёт, а какие последствия будут? Сейчас, пока есть «Наши» и «не наши», кстати, вот движение которое вносит явный социальный раскол. А остальные что, «не наши»? Это какая-то арийская избранность идёт, я считаю, что это граничит с фашизмом. Что касается поддержки «Наших» - «одобрям». Пока их не коснётся самих же со временем.

Q: Вы говорите о той системе, а нынешняя система как-то отличается, «сатрапы» начали присутствовать в системе?

adel.munchen спрашивает, есть ли в системе госбезопасности сегодня люди, которые сумели в себе сохранить порядочность и совесть? Или же такие качества априори для системы означают профнепригодность?
A: Да, возродилось всё. Более того, продемонстрировать, что всё это возрождается, можно на моём примере, поскольку я человечек маленький, а ко мне был применен персональный спецнаряд. Это когда человека объявляют вне закона. По закону положено отбывать наказание в регионе проживания или осуждения, а меня отправили за 2200 километров, хотя режим у меня был - колония-поселение. И там подвергли прессингу физическому, психологическому и тому подобное. Там местные так сказали, что у нас «указивка» из Москвы. К тебе применен персональный спецнаряд и дали номер. Я стал интересоваться, а что такое персональный наряд, я считал, что он канул в лету еще во времена КГБ. Нет, он возрожден, есть приказ, что персональный спецнаряд может применятся в отношении террористов, изменников Родины и преступных авторитетов. Я говорю, ну я-то не под одну из этих категорий не попадаю. А видишь, мне говорят, по телевизору объявили, что ты изменник Родины. Кроме того, у нас ещё один, главный аргумент есть. Ты же написал жалобу в Европейский Суд. «Трепашкин против России» - значит, ты изменник и тебя надо здесь давить, вот такая система. Я немножко объясню, что такое персональный спецнаряд. Он существовал во времена ГУЛАГа - это была путёвка в одну сторону. Когда человека осуждали, скажем, не к расстрелу, а давали срок. Он прибывал туда, потом те же самые доносчики, по существу они есть и сейчас, пишут донос, сейчас это называется докладная. Осужденный, как будто бы, докладывает начальнику колонии, что такой-то, в те времена докладывали, что рассказывает нехорошие анекдоты про товарища Сталина, либо ещё что-то и человека расстреливали. Сейчас не расстреливают, сейчас ссылают в ШИЗО, губят здоровье. Такие методы уничтожения людей существуют. Во времена КГБ я сталкивался с персональным спецнарядом, когда мне нужно было вызвать одного из свидетелей по делу о контрабандном вывозе икон за границу. Я стал его вызывать и мне сказали, что он в Джезказгане чистит рудники после подземных ядерных взрывов, и он не должен здесь появиться. Хотя ему всего-навсего был вменен эпизод покушения на незаконный вывоз. За это он получил 9 лет и отправлен был персональным спецнарядом. Я думал, что эти персональные спецнаряды - всё, ушли в небытие. Появились. Мне сказали, что конкретно подписал персональный спецнаряд господин Краев В.К – первый заместитель директора ФСИН Российской Федерации. Я начал интересоваться. А кто такой Краев? Оказывается бывший начальник УВД Свердловской области, который был уволен за причастность к Уралмашевской организованной преступной группировке. Уволен. И вдруг он на такой должности. И вот такие персональные спецнаряды подписывает. Как мне сказали, по просьбе представителей Главной Военной Прокуратуры. Насколько это верно я не могу знать, это были слова, документов каких-то мне не показывали. Но то, что это персональный спецнаряд – это точно. У меня есть документальное подтверждение.

Q: Вы голосовали? Если да, то за какую партию?
A: Я голосовал за ЯБЛОКО т.к. считаю, что эта партия ближе всего по своей программе стоит к тем требованиям, которые отражены в Конституции 1993 года. На первом месте человек, его права и обязанности, на втором месте государство. Т.е., из людей образуется государство.

Q: Логичен следующий вопрос. Как Вы оцениваете то, что происходит сейчас? Реставрация?
A: Я расцениваю снизу, со стороны людей, тем более людей, которые не пользуются всевозможными СМИ, способами получения информации. Она у нас, кстати, очень дозирована. Телевидение выдает информацию тоже очень дозировано, и это тоже нарушение прав человека. Оценивая все это, я могу сказать, что идет реставрация советских времен. Причем в худшем варианте. В качестве примера: в советские времена если что-то произошло экстремальное, нехорошее, нарушение прав человека, то это просто замалчивали. Сейчас начинают врать. При этом работает целый аппарат лжи. Уйду, может быть немного в сторону. В прокуратуре, в Академии повышения квалификации - сейчас это институт - их учат как «футболить» граждан, чтобы не заниматься проверкой нарушения законности. Учат, как фабриковать. Это невозможно было никогда. Сталинские времена как бы не ругали, но такие моменты осуждались. Это невозможно назвать лучшим изменением. Берется все худшее.

Q: И чем все закончится?
A: Есть люди, которые как говорится, росли с самых низких должностей именно в этой системе. Есть люди, приходившие по партийной линии, которые вносили не совсем хороший резонанс. Они ставились на руководящие должности, боялись принять какие-то кардинальные решения, что бы не ошибиться. И в то же время боялись у кого-нибудь поинтересоваться, чтобы не выглядеть тупыми. И они сдерживали тех, кто мог активно развернуться и работать с большими результатами. Кстати, большинство профессионалов искренне работавших, занимавшихся расследованием, с приходом Патрушева были уволены. В основном, пришли кадры, прошедшие ускоренную подготовку. В Службу внешней разведки брали людей после ВУЗа, затем ускоренная подготовка и все. Т.е. человек всех этих тонкостей оперативной работы не успевал постигать. Поэтому, я думаю, что на руководящие должности, на генеральские, пришли те, кто имел малую практическую работу. Основные специалисты ушли, и они выросли. Не могу реализоваться, могу сфабриковать. Как появилось управление по разработке преступных организаций? Туда, в основном, набрали боевых ребят, может они, действительно, мощные, стрелять умеют, какие-то акции проводить, но как реализовать дело в юридической сфере - они не знали. И тогда они пошли по пути применения физического насилия. Не можем мы доказать, что этот «авторитет» совершил преступление. А фон-то пришел, что он такой-сякой, нехороший. Тогда, давайте мы его уничтожим. Это, судя по тем высказываниям, которые были опубликованы в прессе, плюс которые я получил из общения с сотрудниками. Т.е., они пошли по такому пути. В целом, это коснулось и системы. Т.е., не можем собрать материалы в юридической плоскости - давайте пойдем по «беспределу». Этот человек нам не нравится. Не нарушает закон? Давайте сфабрикуем, посадим. Надо убрать его. Они говорят, что он приносит вред государству. Но, фактически, они убирают людей, которые могут принести вред только конкретному лицу. Причем с противоправной характеристикой. Они же вот этих лиц уравнивают с государством. А интересы людей что-то такое стороннее. Вот это беспокоит. И, кстати, эта тенденция начала развиваться с конца 90-х годов и сейчас, на мой взгляд, он четко укрепилась. Появились дополнительные средства. Если раньше еще был контроль, то сейчас, в связи с тем, что Путин сам выходец из силовых структур, он дал довольно-таки большие полномочия, и не всегда это обоснованно. И не всегда это имеет под собой серьезную почву для того, чтобы такие полномочия давать. И вот мы получаем результат. И результат того, что специалисты убраны, а новые как следует не подготовлены - то, что большинство государственных преступлений, политических убийств и т.д. до конца не расследовано. Дело Листьева, дело Холодова, дело Политковской Анны Степановны, подрывы домов, «Норд-Ост». Ведь они не расследованы. По обочине прошлись и все.

Q: Уважаемый Михаил Иванович!
Рад Вашему освобождению.
Хотелось бы узнать, как двигается дело сестёр Морозовых в ЕСПЧ в Страсбурге? Будете ли Вы и дальше представлять их интересы?
pavel1952
A: Туго двигается. Потому что у меня забрали компьютер, где были все адвокатские досье по Морозовым. Запуганы свидетели, которых я планировал вызвать в суд по делу, и поэтому сейчас они, учитывая как поступили со мной, испугаются открыто выступать. Я уже смотрю, что многие начали врать и извиваться. Потому что, сами понимаете, трусость и ложь в современных условиях – это способы выживания. Чтобы человек приспособился к системе и т.д. Можно что угодно на сей счет нарисовать, лишь бы в твоей речи проскользнули слова поддержки власти, и ты будешь на хорошем счету. Поэтому запуганы свидетели, уничтожены материалы, дело положено в архив. Приподнять его сложно. Дай Бог, чтобы вторая часть была все же передана в суд и тогда можно будет как-то снова более активно подключиться к этому делу. Ясно, что на общественных началах оно будет расследоваться, будут собираться какие-то крупицы. Я по прежнему намерен восстановить отношения, которые были разрушены из-за осуждения, с общественной комиссией по расследованию обстоятельств подрыва домов. Были два сопредседателя. Убитый Юшенков и Сергей Адамович Ковалев, который сейчас возглавляет эту комиссию.

Q: У Вас есть надежда, что дело о подрыве домов когда-нибудь и чем-нибудь закончится? Открытием всех обстоятельств, называнием виновных, исполнителей и заказчиков.
A: Я думаю, что по прошествии энного количества времени это будет установлено.

Q: Мы доживем?
A: Трудно сказать. Здесь прогнозы разные. Одни говорят, что пройдет лет 12, и снова мы подойдем довольно-таки близко к тем принципам демократии, которые начали реализовываться с начала 90-х годов и до последнего времени. Я не говорю, что это были хаос и т.д. Это были временные трудности из-за того, что мы сразу из одной системы в другую перешли. Тем не менее, демократизма там было больше чем сейчас. А некоторые говорят, что у нас еще лет 50 будет такое движение к авторитаризму, не исключено, что у нас появится монарх или почетный царь... Уже много слышали. Что и биографию начинают подгонять.

Q: Как с Вами можно связаться. Нужна Ваша помощь.
A: Проще и эффективнее всего по электронной почте. Присылайте вопросы, и я на них отвечу. Можно присылать документы, которые я могу изучить и дать какую-то юридическую оценку. Во-вторых, я начал сейчас сотрудничать с общественной комиссией по борьбе с коррупцией. Ее данные можно найти в Интернете, возглавляет ее генерал-полковник Владимир Мамаев. И одно из направлений будет – оказание помощи необоснованно преследуемым и тому подобное. Потому что, у нас политика борьбы с «оборотнями в погонах» чаще всего сводится к тому, что «оборотни в погонах» сводят счеты с теми, кто под них копает. И таких очень и очень много. Что касается не только сотрудников правоохранительных органов и бывших сотрудников, которых я больше всего защищал, но и что касается простых каких-то дел. Если какие-то вопросы возникают, то пишите по электронной почте прежде всего. Рабочее место у меня появится, скорее всего, только во второй половине января и на те вопросы, которые будут возникать я с удовольствием отвечу. Электронный адрес - treadv@gmail.com

Q: Владимир пишет: Трепашкину готов помогать практически. Вероятно, по этому же адресу можно обращаться?
A: Да, по этому же. Тем более, что если кто-то согласится оказать мне помощь в том, чтобы добиться пересмотра дела. Для меня это сейчас вопрос № 1. Дела явно сфабрикованного. И почему нужно добиться пересмотра? Чтобы не было как после тридцатых годов, когда мы ждали десятилетиями. Я надеюсь, что здравые силы у нас сохранились в обществе и сейчас и их безусловно больше чем в то время было. И я надеюсь на здравое поведение Верховных судей, чтобы они пересмотрели это явно шизофреническое обвинение. Потому что не скрывалось, что это дело фабрикуется для того, чтобы отстранить меня от дела как адвоката. Так и было заявлено, что это приказание сверху. Мне это дело, кстати, пропустили на Высшую военную коллегию. Чуть ли не с санкции Лебедева Вячеслава Михайловича, председателя Конституционного суда, опять возвращается в военную коллегию и мне отвечают судьи военной коллегии. К которым я отношения не имею. Я не военнослужащий. Это не их подсудность и подследственность. Так что у них была договоренность, и они это дело блокируют. Там создана определенная группировка, которая занимается фабрикацией уголовных дел. Мое дело наглядный пример. Чтобы не было в отношении других такого же, я хочу добиться пересмотра сейчас. Это как раз и покажет, насколько у нас здравая прослойка есть в Верховном суде. И покажет насколько у нас сейчас возможно пересмотреть дело, которое явно сфабриковано. Я не исключаю, что те же самые военные, которые фабриковали совместно с сотрудниками ФСБ, вводили в заблуждение многих начальников судебных и судей, когда ссылались на указания чуть ли не первого лица государства. Я не исключаю такого, хотя, действительно, признаки того, что команда оттуда поступала... Не знаю, от него лично или от его окружения. Но не исключено, что была преподнесена явная ложь, которая легко опровергается. И ее надо через суд опровергать. Это будет самое верное решение.

Q: Михаил Иванович, с освобождением Вас! Как Ваша семья сейчас, дети, чем занимаются?
A: Когда меня условно-досрочно освободили, меня младшая дочь не узнала. Ведь на момент ареста у меня было пятеро детей. Двое приемных и трое своих. Младшей был годик. Ангелине было шесть лет. Т.е., дети маленькие. Конечно, для них это была большая трагедия. И возвращаясь, после четырех с лишним лет отбывания наказания, я переживал, что не наладятся отношения с детьми. Но на этот раз встретили с радостью и первые сутки вообще от меня не отходили ни на шаг. И сейчас я их днем не вижу т.к. одни в школе, другие в детском саду, и нам не хватает даже того вечернего времени общения. Выходные стараюсь с ними провести. Но времени пока не хватает. Так что с детьми хорошие отношения. В семье отношения тоже наладились.

Q: Уважаемый Михаил Иванович! Видимо, наша страна не станет цивилизованной до тех пор, пока преступления правящей верхушки не будут расследованы и осуждены по закону.
Не собираетесь ли вы подавать в суд на тех руководителей ФСБ РФ, которые причастны к коррупции и продаже российского оружия чеченским боевикам в 90-е годы прошлого века?
e1971e

Когда ожидаете рассмотрения двух ваших жалоб в Европейском суде? Кратко напомните, на что Вы жалуетесь в этих жалобах, достаточно ли, по-вашему, собрано доказательств нарушений государством упомянутых в них статей Европейской конвенции по правам человека?
С уважением,
Вячеслав Ферапошкин,
Интернет-издание «Кавказский узел»
A: Там нарушение ряда статей. В отношении меня была нарушена чуть ли не вся Конвенция. Начиная со статьи второй. Далее статьи 3,5,6,7,8,13 и ряд других. Но, конечно, не все жалобы признаны приемлемыми. Потому что по второй статье, по мнению тех, кто принимал материалы, недостаточно было собрано доказательств, и она отпала. А вот третья (нарушение условий содержания), пятая (незаконное содержание под стражей), шестая (несправедливое судебное разбирательство), седьмая – это вменение тех эпизодов, которые по нашему законодательству не являются преступными. Почему я назвал обвинение шизофреническим? Нет времени, иначе бы я это пояснил на двух-трех примерах. Восьмая статья (нарушение прав членов семьи, права человека на частную жизнь), когда заслали, несмотря на наличие несовершеннолетних детей, за 2200 километров от дома, препятствовали всячески свиданию с ними и т.д. Свиданий не было и были в этом плане довольно-таки приличные препятствия. Что касается доказательств. Разумеется, что их у меня очень и очень много. Золотой запас – это показания свидетелей, непосредственных участников событий. Почему меня в последние месяцы вообще в одиночке оставили? В нарушение российского законодательства и международных норм права. Разумеется, не со всеми свидетелями удалось побеседовать. Некоторые были вызваны туда, от некоторых я получил письменные доказательства. Когда будут жалобы рассмотрены? Пока еще не знаю. Потому что одна жалоба уже рассмотрена, но по ней отражены только незначительные моменты. Дело в том, что создан целый аппарат лжи. Как я понял, им руководит, прежде всего, департамент обеспечения деятельности российского представителя при Европейском суде. И все это предоставляется в Европейский суд от имени правительства Российской Федерации. И эти документы явно сфабрикованы, это невооруженным взглядом видно. Я добиваюсь, чтобы меня лично пригласили для участия в процессе в Европейском суде. Где я по каждому документу могу дать комментарий. Я же все документы не знаю и до этого их не видел. По второй жалобе я буду сейчас писать возражение на ответ правительства РФ, где на это буду указывать. Мы уже привыкли, что в наших судах могут пройти любые фабрикации, но нехорошая обозначается тенденция, когда Европейский суд начинает принимать фабрикаты.

И что еще хотел бы сказать в заключение. Этот вопрос задал Ферапошкин, которого я заочно знаю, как человека, который меня активно поддерживал. Пользуясь случаем, хочу передать ему огромное спасибо. Он и дело мое старался осветить по мере возможности и поддерживал мою борьбу за справедливость, законность. Борьбу с «беспределом» и нарушениями прав человека. Спасибо ему огромнейшее.

Q: Глубокоуважаемый Михаил Иванович!
Очень рад, что Вас в тюрьме нет, и это главное, что хотелось бы сказать.
Я не смог бы задать лишь какой-то один вопрос или даже несколько вопросов. Позвольте сформулировать такую просьбу: Не могли бы Вы сами задать себе интересный, на Ваш взгляд, вопрос, который участниками форума не задан, и дать на него ответ?
Заранее очень Вам благодарен.
С наилучшими пожеланиями,
Петр.
A: Дело в том, что вопросов и проблем, которые были подняты во время следствия и касались большого количества граждан нашей страны, было очень и очень много. Их озвучить даже за час невозможно. И за четыре часа их не озвучишь, даже если косвенно их брать. Что касается вопроса, который я бы хотел озвучить… Можно подумать, что я освободился и у меня все позади. Нет. У меня еще все впереди и я хотел озвучить то, что мне необходима помощь и поддержка общественности в пересмотре уголовного дела. Вокруг меня стараются создать фон разгласителя секретов и тайн, хотя никаких секретов не было разглашено. Они все были придуманы. Начиная с момента разглашения. Ведь мало кто обратил внимание - мне вменяется разглашение секретов полковнику ФСБ. Я гражданский человек, уволенный в 1997 году. А в 2001-2002 году откуда-то узнал какие-то планы ФСБ и разгласил их полковнику ФСБ. В принципе, у меня была встреча с полковником Шебалиным, когда он меня уговаривал принять участие в деле против Литвиненко. Я его вызвал на эту встречу, чтобы предупредить, что в Москве появилось с мая 2002 г. приличное количество боевиков, которые ходят с автоматами и никто на них не реагирует. А в августе 2002 г. я получил информацию, что появился полевой командир Салмана Радуева по прозвищу Абдул. И я сказал, что посмотрите мое дело, там есть его данные. Какая там гостайна? Я предупредил, что готовится теракт. Я тогда не знал, что это именно «Норд-Ост» будет, но это было накануне. Ясно, что где-то акция готовилась. Они могли предпринять меры по предотвращению этого, и было бы 130 человек спасено. И вот это так перевернули, что я разгласил план ФСБ. Какие планы? Там эксперты выступали, те же самые разработчики исследования. Спросили – где планы? Планов нет. А в приговоре они есть. Потом, якобы, разгласил сведения КГБ СССР о трех агентах. Запросили управление регистрации архивных фондов РФ. Были ли такие агенты? Нет и не было таких агентов ни в КГБ, ни в ФСБ. А вот мы так думаем, говорят они. Но вот смотрите, официальный ответ, мало ли что вы там думаете. Потом я предложил экспертизу, что те сведения не составляли гостайну. И в приговоре у меня написано, что да, эти сведения не составляли гостайну. К России они отношения не имеют. И вдруг в России сведения другого государства стали секретными. Почему? Мне никто так ответить на это и не смог. Но мне их тоже вменили.

Q: Вам ответили четырьмя годами.
A: Это, во-первых. А во-вторых, вопрос этот имеет политическую окраску. Это было заявление Шелегова Василия Семеновича, который действовал по доверенности Патрушева Николая Платоновича. Это принятие Россией обязательств отвечать за деловую репутацию органов, за все репрессии отвечать. Т.е. получается, что Россия принимает на себя ответственность вот этим вот актом, этим приговором, за все деяния, которые были совершены органами НКВД, МГБ против других государств. Против Польши, Литвы и т.п. Повторюсь. Речь идет о деловой репутации. Да, он говорит, мы отвечаем за всех. И за репрессии, спрашиваю. Он рот открыл. За репрессии нет, говорит. А что же тогда деловая репутация, вы хоть понимаете, что это такое? Т.е. это вопрос, который касается качества работы современных органов. Этот человек – начальник отдела правового управления ФСБ. Т.е. это юридическая база деятельности ведомства. А у него полный тупизм. Т.е. он даже не понял, о чем он заявил. Мало до кого доходит, какое значение имеет этот приговор для тех, кто сейчас ведет процессы об ответственности России за те преступления, что были совершены НКВД в Прибалтике, Польше, Болгарии от имени Российской Федерации. Вот вам доказательства. Пожалуйста, берите. Человек сказал, что да, органы безопасности России берут на себя ответственность за деловую репутацию, за все те дела.

Q: Т.е., Вы хотели сказать, что пересмотр дела - это главное.
A: Да. Чтобы этот маразм убрать. И чтобы не просто пересмотрели решение, а и приняли решение в отношении тех судей, которые занимаются такими фабрикациями. Ведь они явно действовали по сговору. Если в Верховном суде РФ, высшем судебном органе страны такое творится, то к чему мы придем. Когда судьи прямо фабрикуют дела по сговору с прокурорами. И ссылаются на заказ сверху. Такого же не должно быть. Я обращаюсь к общественности, что бы она помогла мне добиться пересмотра этого дела в Президиуме Верховного Совета РФ, куда я не могу пробиться из-за заслона, который поставлен военной коллегией. Т.е. теми лицами, которые ко мне отношения вообще не имеют и не могут иметь как к гражданскому человеку и адвокату.

Q: Здравствуйте, Михаил Иванович!
Как сейчас Ваше состояние здоровья? Какие препараты Вам назначили гражданские врачи, кроме сальбутамола?
Берегите себя и выздоравливайте!
Louhi
A: Сальбутамол - это поддерживающее лекарство. Когда я прибыл туда персональным спецнарядом, я был помещен в условия, которые вызывают жуткую аллергию. Рядом химкомбинат. Цветные облака, цветной снег, роза ветров направлена как раз на то место, где я отбывал наказание. Рядом литейное производство, ферротитан, ферроалюминий. Там по ночам работают осужденные, и дым когда идет, то здоровые начинают задыхаться. Бронхиальная астма, которую я получил за период службы, а у меня есть заключение, что астма получена в период службы, за короткое время дошла до 4-й степени. Я не мог подняться с первого на второй этаж. Сразу задыхался. Это был единственный случай, когда меня повезли к гражданским врачам. К аллергологу и пульмонологу. И тот и другой врач, независимо друг от друга поставили 4-ю степень, и рекомендовали немедленное стационарное лечение не меньше чем на месяц. В том числе со срочным помещением под капельницу. Меня каждый раз руководство ФГУ ИК-13 ГУФСИН по Свердловской области, ссылаясь на указания из Москвы, помещало за колючую проволоку и давали только поддерживающие средства. Какое-то время я полежал под капельницей, чтобы мог передвигаться, а потом давали только сальбутамол. Ни одно из тех лекарств, которые были выписаны, я не смог приобрести, и вот по какой причине. Когда я обратился, мне было сказано так, что с воли лекарства нельзя брать потому что тебя могут отравить, как Литвиненко. А что касается закупки, то один препарат, который тебе выписали, стоит столько, сколько мы получаем средств на всю колонию. А у нас больных очень много. И поэтому самый дешевый препарат это сальбутамол, от которого возникали сильные раздражения слизистой. Его ведь можно два раза в сутки использовать. А мне приходилось по нескольку раз в час его принимать, чтобы снять удушье от дыма, гари и прочего. Это образовало что-то типа опухоли, после чего возникает туберкулез. Снимок сделали и сказали, что это у вас раздражение. Раздражение пищевода сильнейшее было. Приходилось обращаться к врачу, чтобы кололи обезболивающее. Там больше всего лечат сами же осужденные. Лечение в гражданских учреждениях было категорически запрещено. Хотя, по закону я имел право, как осужденный к колонии-поселению, обратиться к специалисту. Тем более, что таких специалистов в колонии не было вообще. Примерно было сказано так, что не волнуйся, не умрешь. Надо – поможем. Но инвалидом сделаем. Потому что при частом употреблении этих лекарств можно было получить любое обострение, которое сейчас у меня наблюдается. Меня перед выходом подлечили немножко, чтобы вышел своими ногами. От эйфории свободы, встречи с родственниками поддержка организма была, а сейчас то же самое явление. Т.е. по ночам задыхаюсь, другие боли присутствуют. Обратился в обычную поликлинику – назначили массу анализов. К каждому врачу записываться сложно. Вызывать врача скорой помощи… Они выезжают на сам приступ. А когда ты приступ снял, они говорят: дышишь? Дыши. Поэтому я намерен обратиться к врачам более компетентным. Это будет платно, Сейчас ищу деньги. Чтобы пройти объективное обследование состояния здоровья. После чего провести медицинскую экспертизу и обратиться в суд с иском к ФСИН. Потому что по законодательству они должны помещать в условия, где не будет такого ухудшения здоровья. Если бы не поддержка правозащитников российских и международных не исключено, что я бы оттуда не вышел.

Q: Такое отношение ко всем там было? Или Вы «избранный»?
A: Об этом более точно могли бы сказать другие осужденные. Но они говорили, что «когда ты с нами едешь, то нас не бьют. Если без тебя, то лупят. С одной стороны – боялись огласки. С другой стороны, в отношении меня был спецнаряд. Это целая система такая сложилась в отношении неугодных бывших сотрудников правоохранительных органов. Как кто-то попытался под кого-то копнуть, то идет письмо. Подвергнуть прессингу. Со мной отбывал наказание Васин Евгений Александрович из Новосибирска. Тоже бывший сотрудник правоохранительных органов. У него, также как и у меня, возникали обострения болезни. Ему, также как и мне, - таблеточку. Примерно как в анекдоте. Разламывают таблетку и говорят – это от живота, это от головы, смотри не перепутай. По такому методу его лечили. В результате его парализовало. Его чуть-чуть подлечили и отпустили. Он доехал до дома и тут же умер. Вот результат того лечения, которое оказывается в системе ФСИН России.

Q: Вы сказали, что ищете деньги на лечение. Если люди захотят Вам помочь, что они должны делать?
A: Спасибо. Я как-никак работал здесь адвокатом, у меня много бывших клиентов, с которыми очень хорошие отношения. Практически со всеми, кого я защищал, отношения хорошие. Я сам могу кому-то консультационную помощь оказать. Я сам соберу деньги. Но если кто-то поможет то, конечно, я буду благодарен. Вплоть до того, что с возвратом определенным через какое-то время. Когда встану на ноги. Я так рассчитываю, что месяца-полутора мне будет достаточно, чтобы придти в себя. Я не считаю, что организм окончательно развален. Просто запущена очень сильно болезнь, а сам организм, мне кажется, еще крепок.

Q: Михаил Иванович, рада Вашему освобождению!
Скажите, а каковы перспективы с работой? Чем Вы планируете заниматься после выхода теперь?
kapri
A: Я надеюсь восстановиться и работать по адвокатской линии, защищать права граждан. Так сложилась ситуация, что я, пока велось мое дело, познакомился со многими правозащитниками. Конечно, буду сотрудничать с ними. Будем добиваться изменения законодательства РФ. Разумеется через Госдуму. Насколько это удастся, насколько Дума будет заинтересована, чтобы изменять общество к лучшему я сказать не могу. То ли к авторитаризму мы пойдем, то ли к демократии.

Q: А сейчас не видно к чему мы идем?
A: Пока мы идем только к авторитаризму. Централизация власти ничего хорошего человеку не принесет. Это все лозунги, что надо укреплять государство, что будем жить лучше... Не будем мы от этого жить лучше. Даже если денег добавится. У кого-то инфляция их тут же съест. Не буду на эту тему разглагольствовать, я не экономист. Говорю со своего дилетантского уровня. О том, что вижу юридически. Вот этими вопросами и буду заниматься. Правозащитой и защитой прав граждан. Разными способами.

Q: А теми делами, которыми Вы занимались до «посадки»?
A: Они все входят в сферу этой же деятельности.

Q: Татьяна Подрабинек лучше всех сформулировала резюме Вашей встречи с читателями. Позвольте выразить восхищение и пожелать здоровья. Спасибо Вам, Михаил Иванович и удачи во всех делах и начинаниях. Точнее - продолжениях.
A: Спасибо вам большое за внимание к моему делу, моей ситуации. И еще раз хочу сказать. Почему я так уцепился за мое дело. Оно действительно полигон. Многие идут по такой же схеме, но они не могут писать, не могут выступить. А эта ситуация отрицательно сказывается на обстановке в обществе. И если что-то изменится по моему делу, думаю, аналогичные решения будут и по другим делам.

Письма поддержки Михаилу Трепашкину

Здравствуйте, Михаил Иванович!

Если это письмо все-таки дойдет до Вас и не осядет у начальника тюрьмы, позвольте пожать Вам Вашу мужественную руку и выразить свое восхищение! Спасибо Вам за то, что Вы ценой собственной свободы сказали людям правду о том, кто на самом деле организовал те взрывы в Москве.

Я горжусь тем, что в нашей стране еще остались люди, подобные Вам, способные проявить мужество и благородство!

Я верю, что когда-нибудь справедливость все-таки восторжествует и в тюрьмах будут сидеть не борцы за свободу и справедливость и не цвет русской интеллигенции, а только те, кто действительно этого заслуживает.

Держитесь!

Поймите, что точно так же, как Вы сейчас, побывали в тюрьмах и лагерях Осип Мандельштам, Даниил Андреев, Александр Солженицын, Игорь Губерман, Павел Глоба, Владимир Буковский, Иосиф Бродский…

Поверьте, оказаться в этом списке – большая честь!

Я знаю и помню о Вас!

С уважением,
Андрей Гончарук, выпускник филфака из Воронежа.


***

Дорогой Михаил! Поздравляем Вас с прошедшим днем рождения! (Телеграмму, возможно, Вы получили). [Через] Екатеринбург, уточняла Ваш адрес после изменения режима. Узнала, что можно послать бандероль. Эту книгу написал очень хороший питерский писатель. К сожалению, сам автор сейчас очень загружен всякими бедами (у него болеет родной человек), поэтому книгу посылаю без подписи.

8 апреля в Питере во время антивоенного пикета я стояла с плакатом «Свободу Михаилу Трепашкину!», подходили люди, передавали Вам приветы, сочувствовали.

К сожалению, слишком мало сейчас активных людей, которые готовы на бурную и (небезопасную) активность. На Марш Несогласных вышли в Питере 2-3 тысячи человек. > 100 задержанных и избитых. Но капля все же точит камень… Так что с надеждой и приветами от питерских антифашистов - Нина Рябушкина. Город Питер. 17.04.2007


Примечание: в тексте упоминается книга Владимира Киверицкого «Валерик – смерти река»


***

Dear mr.Trepashkin!

Congratulations on your 50' anniversary!

Kurt Andersson, Sweden

Cвидетельство осуждённого Сулейманова по делу Трепашкина

В Тагилстроевский районный суд города Нижнего
Тагила Свердловской области
от осужденного Сулейманова Игоря Викторовича,
25.07.1974 г.рождения, по ст.292 УК РФ к 1 году
лишения свободы, начало срока 12.08.2005 г., конец
срока 11.08.2006 г., колония-поселение, отряд № 19

З а я в л е н и е

Прошу Тагилстроевский районный суд при рассмотрении жалоб Трепашкина М.И. на незаконность наложения на него взысканий учесть данное мое заявление, в качестве собственноручных показаний по обстоятельствам дела.

В ФГУ ИК-13 отряд № 19 нахожусь с 11.10.2005 г. Трепашкина М.И. знаю как осужденного колонии-поселения чисто визуально. Живем в разных комнатах общежития, никогда с ним вместе не работал.

11.01.2006 г. ко мне на свидание (длительное) приехала гражданская жена (совместно проживаем с 2000 г., есть совместный ребенок). Меня вызвал к себе начальник отряда майор внутренней службы Головин А.Ю. и сказал, чтобы я написал заявление на длительное свидание и он его подпишет, а заодно чтобы я написал докладную на Трепашкина М.И., что он якобы выражался нецензурной бранью в коридоре общежития и нарушал общественный порядок. Я отказался писать такое объяснение, содержащее ложные сведения. В ответ на мой отказ Головин А.Ю. сказал, что если я не напишу такое объяснение, то он не подпишет мне заявление на длительное свидание.

Получив мой категорический отказ, Головин А.Ю. из личной мести сказал моей жене, что он вынужден отказать мне в длительном свидании, так как у меня ненадлежащее поведение для осужденного, а выражается оно в том, что не пошел на встречу Головину А.Ю. и не написал ложное объяснение в отношении ос.Трепашкина М.И.

Длительное свидание мне было предоставлено, так как у моей жены при себе были документы, подтверждающие наши семейные отношения.

Свои показания я готов лично подтвердить в суде. О данном факте осведомлена моя жена Салмина Лариса Владимировна, проживающая в городе Екатеринбурге, ул.Победы, 31-202.

Чуть позже я узнал, что на Трепашкина М.И. написали ложные объяснения осужденные Лисицын (в данное время за распитие спиртных напитков ему изменен режим содержания на общий), Кирьянов, Кашин, Зверев и Трепашкина на основании данных ложных объяснений дважды помещали в ШИЗО.

О данном факте с требованием написать ложное объяснение на Трепашкина я писал объяснения и заявление в Нижнетагильскую прокуратуру по надзору за исполнением законов в ИУ, в частности, объяснение брал помощник прокурора Фирсов Олег Владимирович.

Могу также свидетельствовать, что начальник отряда Головин А.Ю. неоднократно выбрасывал жалобы осужденных вместо их отправки адресатам, так как жалобы были на администрацию ИК-13.

Насколько мне известно, администрацией ФГУ ИК-13 специально фабриковались взыскания в отношении осужденного Трепашкина М.И. с целью не отпустить на УДО и изменить ему режим содержания на общий. Это знают все в отряде, включая самих сотрудников ИК-13.

Для фабрикации наказаний начальник отряда Головин А.Ю. использует осужденных, которым изменен режим содержания с общего на колонию-поселение. Данные осужденные по просьбе Головина А.Ю. или под его диктовку могут написать любое ложное объяснение на любого неугодного осужденного. Как я указывал, такие докладные писали и пишут Лисицын, Кашин, Исаков, Кирьянов, Захаров, Кузьмин, Зверев.

Я знаю об ответственности за дачу ложных показаний.

Данное заявлениие я передаю осужденному Трепашкину М.И. для использования его в суде.


(подпись) Сулейманов
25.05.2006 г.

свидетельство осуждённого Чанкурова по делу Трепашкина

В Нижнетагильский районный суд города
Нижнего Тагила Свердловской области
От осужденного Чанкурова Али
Раджабдибировича по ч.1 ст.109 УК РФ к
1 году колонии-поселения, личное дело
№ 15124.

З а я в л е н и е

Прошу уважаемый суд учесть при рассмотрении материалов об изменении режима осужденному Трепашкину Михаилу Ивановичу, что наказания на него налагались по сфабрикованным материалам. Делалось это специально, чтобы не отпускать Трепашкина М.И. на УДО и подольше удерживать в ИК-13 за колючей проволокой.

В ИК-13 существует незаконная практика когда осужденного за нетяжкие преступления к режиму колонии-поселения, борющегося за свои права, могут по надуманным основаниям закрыть в ШИЗО, там придумать еще, что он не поздоровался, плохо убрал комнату, после чего формально делают из этого человека «злостного нарушителя режима» и переводят на общий режим. Нас и так держат вместо колонии-поселения за колючей проволокой и под охраной, а когда переводят на общий режим, то получается, что этот человек несет наказание, как будто совершил тяжкое преступление. Это незаконное наказание, противоречащее ст.58 УК РФ. Администрация ИК-13 за то, что человек якобы не поздоровался, налагает на него наказание, как на насильника или убийцу.

Уважаемый суд, оцените здраво: не поздороваться с представителем администрации и изнасиловать ребенка - это вещи несравнимые. А в ИК-13 такие явления уравнивания стали обычным явлением. По УДО отпускаются насильники, насильники детей, взяточники, мошенники, а Трепашкину, осужденному за нетяжкие преступления, отказали по придуманным основаниям в УДО и хотят еще поменять режим, назначив наказание, как за тяжкие преступления.

Я еще раз хочу обратить внимание, что те нарушения режима, за которые наказывали Трепашкина М.И., являются надуманными. Все слышали о том, что его в ИК-13 преследуют по указанию «сверху», поэтому и были придуманы нарушения им режима.

При фабрикации материалов администрация ИК-13 использует ложные докладные осужденных за тяжкие и особо тяжкие преступления, которым за это обещают УДО.

По моему, Трепашкин не является нарушителем режима. Он всегда строго выполняет указания администрации и ПВР, не употребляет алкоголя, не употребляет нецензурных и жаргонных слов, со всеми вежлив и корректен. Кроме того, он болен, а в больницу лечиться нас не отпускают. Аптеки, лекарств нет и негде их купить.

Я могу со всей ответственностью констатировать, что Трепашкин находится в условиях, явно унижающих человеческое достоинство.

Прошу суд учесть изложенные мною обстоятельства и признать, что Трепашкина наказывали необоснованно, а следовательно он не может быть признан злостным нарушителем и переведен на общий режим.

Об ответственности за дачу ложных показаний и за заведомо ложный донос я предупрежден и статьи УК РФ мне знакомы.


Осужденный Чанкуров А.Р.
22.01.2007 года.

Заказано молчать

Как отстранили от расследования перспективного уголовного дела подполковника ФСБ Михаила Трепашкина.

Если и убедила в чем-то скандальная пресс-конференция офицеров ФСБ на минувшей неделе, так в том только лишь, что неладно, пугающе неблагополучно в этом ведомстве. Не вдаваясь в дискуссию, был ли приказ убить Бориса Березовского, мы расскажем другую историю, в которой пересеклись судьбы участников сенсационного разоблачения. На наш взгляд, она наглядно свидетельствует не столько о побочных, «мокрушных» обязанностях сотрудников службы, сколько о том, почему им не дают в полной мере выполнять основные задачи по обеспечению безопасности граждан и страны.

В ЧЕЧНЕ БОИ, В МОСКВЕ — «САЛЮТ»

Путь к долгому и мучительному увольнению из ФСБ подполковник юстиции Михаил Трепашкин начал летом-осенью 1995 года, подготовив для руководства секретную справку «о деятельности чеченских преступных группировок в городе Москве». Человек обстоятельный, десять лет прослуживший в следственном отделе КГБ-МБ-ФСК-ФСБ, он и документ представил соответствующий — с именами возможных фигурантов, адресами, номерами обычных и мобильных телефонов, пейджеров. И с цифрами — суммами «навара» в рублях и долларах, регулярно получаемых чеченцами на нужды недавней и страшной войны.

Оторопь берет, сколь открыто и безбоязненно посланцы Ичкерии черпали средства для сопротивления «российскому агрессору» в стане самого врага. Золотой жилой, например, стал для них столичный гостиничный гигант «Салют», что на Ленинском проспекте, оставшийся бесхозным после ликвидации его хозяина, ВЦСПС. Со временем акционерами отеля, по сути, хозяевами, не внесшими ни рубля в уставной фонд, оказались несколько чеченцев. Их соотечественники пришли к руководству здешними ресторанами, барами, увеселительными заведениями. Несколько этажей «Салюта» заняли для проживания в столице приезжие вайнахи. Оставшиеся места сдавали другим гостям Москвы, получая с них «черным налом». За один только 1994 год, согласно справке Трепашкина, лишь «Салют» принес чеченцам около 4 миллионов долларов!

Постояльцы, в том числе вооруженные, не раз совершали в «Салюте» тяжкие преступления. Случалось, их задерживали и доставляли в местное отделение милиции. Материалы, констатирует Трепашкин, всегда брал дознаватель Имамов, который преступников сразу не задерживал, а дела прекращал с удивительной формулировкой — «в связи с невозможностью установить место их нахождения».

Картина преступной вольницы будет неполной, если не упомянуть подробно перечисленных в справке столичных товарищей по оружию; солнцевских «братков», с которыми чеченцы, враждуя, всегда договаривались о сферах влияния, а также влиятельных столичных бизнесменов с русскими фамилиями, помогавших реализовать фальшивые авизо. Не раз в документе фигурируют ссылки преступников на «крупные чины ФСБ», чье покровительство и обеспечивало безопасность чеченским и московским мафиози.

Огромные деньги принес южанам уже забытый нами сентябрьский кризис 1995 года, когда Центробанк приостановил деятельность ряда столичных банков. Чеченцы и стали «гарантами» зависших вкладов, заявляя клиентам, что те либо не получат ни копейки, либо вернут себе при помощи добродетелей 50, 30, а то и всего 20 процентов замороженных денег. Как правило, хозяева вкладов соглашались на сделку, тогда на очень короткое время создавались фирмы, и деньги через них обналичивались. От клиентов только одного РЭА-банка (филиала скандально известного «Ялос-банка») в сентябре 1995-го на войну в Чечне ушло не менее 6 миллиардов рублей...

Повторяю: емкая 9-страничная справка подполковника содержала в себе столько конкретной информации, что аналитической, а скорее, оперативно-розыскной работы хватило бы сотням сотрудников ФСБ и МВД.

Для начала Трепашкин с коллегами по ФСБ решили пресечь чеченский наезд на только-только созданный банк «Сольди», возникший на пепелище РЭА-банка.

НАЛЕТЧИКИ С ОФИЦЕРСКИМ ЭСКОРТОМ

Операции «Сольди» чеченцы попытались придать видимость законного и честного выбивания долга, оставшегося за банкирами со времен рухнувшего РЭА-банка. Вы должны нам уже потому, сказали вымогатели, что все-таки выплатили кое-каким клиентам их деньги помимо нас. А раз так — возместите потери. Про ваш дебет-кредит знаем все. Через несколько дней обналичите в долларах трехдневную выручку банка — это порядка 1,5 миллиарда рублей — приедем заберем. Ты, Шевченко, лично повинен в выплате вкладов клиентам — с тебя 30 тысяч долларов. Доставай где хочешь. А пока — вон из банка. Старшим назначаем Александрова.

Для убедительности опального Шевченко и назначенного Александрова немедленно избили. Не сами чеченцы — двое столичных подручных бандитов, так называемый молодняк, Гончаров и Акридов. Засим удалились — до назначенного дня и часа передачи денег.

В тот день засада, устроенная в банке и на подступах к нему Трепашкиным и его коллегами по ФСБ, успехом не увенчалась. Вымогатели не пришли, зато позвонили Александрову. Знаем, мол, про твои контакты с контрразведкой, ты это брось. Если и возьмут кого-то из нас, другие останутся и всех вас перестреляют. Ждите в пятницу к 16 часам.

Откуда бандиты узнали про засаду, Трепашкин так и не дознался. Подозрения были, однако лубянская проверка среди своих результатов не дала. Остерегаясь утечки информации, подполковник приготовил встречу визитеров силами считанных товарищей из своего и других управлений ФСБ.

13 вымогателей и прикрывавших их лиц 1 декабря 1995 года повязали. К изумлению оперативников, помимо чеченцев В.Новикова (как уроженец Ичкерии обзавелся русской фамилией — отдельная история) и Л.Бекаева, участниками разговора и членами «боевого охранения» оказались совершенно неожиданные лица. Вот они, поименно. Директор частного охранного предприятия К.Азизбекян, майор милиции из ОЭП ГУВД Москвы Г. Дмитриев, майор милиции из столичной ГАИ В.Павлов, старший лейтенант из УЭП ГУВД Москвы В.Угланов, прапорщик милиции И.Колесников. Все в форме, со штатным оружием, кое-кто в бронежилетах. Однако самый большой сюрприз таил в себе невооруженный, одетый в штатское человек, представившийся... полковником Генштаба Г.Голубовским! Он и в самом деле оказался начальником группы Оперативного управления ГШ.

Если задержанные милиционеры объяснили свое присутствие в банке 100-долларовой оплатой их услуг, то сугубо военный Голубовский сослался на приказ старшего по званию — генерала Генштаба Ю.Тарасенко. Чувствуя нутром следователя, какие перспективы сулит откровенность полковника, Трепашкин немедленно едет по указанному адресу и доставляет в РУОП ГУВД Москвы (куда уже свезли всех задержанных) обескураженного генерала. Консультант Генштаба, столь же шокированный происшедшим, что и полковник Голубовский, простодушно признает: да, помогаю чеченцам, за что получаю ежемесячно от 5 до 10 тысяч долларов. А вообще, откровенничает генерал, мы в этом деле пешки. Указания дают чины повыше, например, генерал-полковник Генштаба С.

Сознательно не называю фамилии многозвездного начальника, о котором обмолвился генерал Тарасенко. Уголовное дело, возбужденное тогда же, 1 декабря 1995-го, по факту вымогательства в банке «Сольди», переходило из одного ведомства в другое, и Трепашкин не знает, во всяком случае, официально не извещен, дан ли ход показаниям офицеров. Ему известно лишь, что задержанных милиционеров отпустили сразу, а военных чуть позже, после недолгого пребывания под стражей. Юридически корректный подполковник ФСБ называет высокого фигуранта в своем рапорте начальству «неустановленным генерал-полковником МО РФ».

Еще один улов оперативников в банке «Сольди» — изъятая так называемая радиозакладка-прослушка с неизвестно чьим инвентарным номером — стала вместе с признаниями военных бомбой замедленного действия, подстерегающей самого подполковника Трепашкина.

СЛУЖЕБНОЕ НЕСООТВЕТСТВИЕ

Раскручивая вместе с руоповцами задержанных, Трепашкин по цепочке выходит на пласты новой обильнейшей информации. Чеченские фигуранты и их вырвавшиеся из засады подельники, как оказалось, не только пробавляются вымогательством в Москве, но и периодически отбывают на историческую родину, где участвуют в боях в качестве полевых командиров. На их совести не только убитые в Чечне российские солдаты, но и гражданские люди в столице. В первопрестольной бандиты пользуются снятыми квартирами, гаражами-стоянками, где паркуются автомобили, оформленные на подставные лица. В ходе допросов проговариваются, что были в курсе происходящих в банке «СОЛЬДИ» дел благодаря не только радиозакладке, но и спецмашине с персоналом, из которой слушали и записывали все разговоры в учреждении. Деталь для подполковника ФСБ многозначительная, ибо немного ведомств в России, в чей арсенал входит эта баснословно дорогая «шпионская» техника. Как и радиозакладка, могущая, по оценке Трепашкина, принадлежать либо ФСБ, либо ГРУ.

Предлагая начальству разобраться с происхождением закладки, подполковник намечает целый спектр перспективных разработок, коренящихся в уже возбужденном уголовном деле. К нему стекается новая и новая информация о поставках российского оружия в Чечню. Например, из подмосковного Электрогорска с его огромными военными складами, из Болгарии, откуда самолет московской «прописки» доставил в Ингушетию оружие, переправленное затем в Чечню.

Трепашкин строит оперативные планы на будущее, еще не понимая, что ни у дела, ни у него самого этого будущего уже нет. Он получает приказ не делиться информацией с партнерами из РУОПа и не поддерживать с ними контакты. По Управлению собственной безопасности ФСБ и другим департаментам Лубянки ползут невнятные слухи о злоупотреблении «некоторыми сотрудниками служебным положением». Случайно на одном из отдельских совещаний Трепашкин узнает, что злоупотребил, в частности, он сам, самовольно взяв на операцию в банке «Сольди» своих коллег. Что, оказывается, он, как старший группы, провалил акцию, продемонстрировав непрофессионализм и несоответствие служебному положению. Подполковник пытается адресовать начальников к уголовному делу, к задержанным и арестованным, к их показаниям и добытой благодаря им информации и все больше отвлекается от борьбы с преступностью ради защиты своей офицерской чести.

С уголовным делом между тем тоже творится что-то странное. Война в Чечне в разгаре, гибнут люди, чеченцы открыто беспредельничают в Москве, а дело (обвинение арестованным так и не предъявлено) передается в Главную военную прокуратуру, в прокуратуру Москвы, в Гарнизонную военную прокуратуру. Причем последнему адресату его доставляет почта, и идут бумаги из одного конца Москвы в другой аж 21 день. Информация все продолжает поступать Трепашкину, тайком от начальства он звонит то одному, то другому следователю, говорит: берите у меня новые данные. Возьмем, отвечают, позвоним. Не звонят, будто и не нужно ничего.

В урезанном, подчищенном виде дело возвращается наконец в 3-е РУВД Москвы, и дают его следователю, который и без того ведет уже 14 самых разных уголовных дел.

В родных пока для Трепашкина стенах одно служебное разбирательство следует за другим. Меняются формулировки — злоупотребление служебным положением, например, оборачивается более мягким превышением служебных полномочий. Но остается «самовольство» подполковника, сумевшего по собственной инициативе привлечь к той операции равных ему по званию офицеров других отделов и управлений. И исчезает документальное упоминание о радиозакладке, возможно, эфэсбэшного происхождения, лично им, Трепашкиным, осмотренной в банке «Сольди».

Упершись в глухую стену, обратившись с подробнейшими рапортами сначала к директору ФСБ Барсукову, а затем к его преемнику Ковалеву, Трепашкин покидает Лубянку, чтобы возглавить следственный отдел подмосковной налоговой полиции. И подать на директора ФСБ Ковалева в суд.

«ЗА ТОБОЙ ОХОТЯТСЯ СВОИ»

Операцию в банке «Сольди» и отставку подполковника ФСБ разделяют не месяцы — годы. И все это время, помимо явного стремления руководства избавиться от Трепашкина, раздавались для офицера звоночки, значения которым он поначалу не придал. Июль 1996-го, разгар невнятных пока разбирательств о злоупотреблении. В ФСБ на самый верх поступили уже письма тогдашнего главы РУОП Москвы В. Рушайло с просьбой поощрить за операцию подполковника Трепашкина и подключить его к работе. Уже пришло на Лубянку аналогичное обращение Московской прокуратуры, а сам подполковник написал новому шефу ФСБ Ковалеву об обстоятельствах уголовного дела, его перспективах и путях реализации. Последнее письмо датировано 22 июля.

А 23-го на Трепашкина нападают несколько молодцов на двух машинах, прижавших к обочине автомобиль подполковника. Ты нас подрезал, говорят, поцарапал. И лезут в салон, где сумка с документами. Я им — удостоверение ФСБ, рассказывает Михаил, они выбивают документ из рук. Нагибаюсь за ним, удар ногой по лицу. Тогда я еще качался, в форме был и всех троих уложил. И мысли не было, что это что-то другое, не обычная дорожная ссора. Не верил тогда совершенно, что в органах прибегают к таким средствам.

На исходе того же 1996 года Трепашкина вызывают в ОВД «Царицыно». Убит подполковник ГРУ, и один из подозреваемых, по информации из ГРУ и ФСБ, — наш герой. Если бы не убийство, посмеяться бы, и только, потому что в день и час трагедии сидел Трепашкин с сослуживцами числом не менее двадцати — отмечали годовщину ВЧК — ФСБ за праздничным столом.

А позже вызывают подполковника в Службу внешней разведки и говорят: вы в курсе, что вас собирались убить? При чем тут СВР? — спрашиваю Михаила. По всей видимости, отвечает, они занимались какими-то противоправными действиями ФСБ. В общем, мало того что предупредили, но еще и сказали, что будет скоро вызов в Главную военную прокуратуру, уже возбудили там уголовное дело по заявлению офицеров ФСБ Литвиненко, Гусака и Понькина. Как они утверждают, убить им приказали и вас, подполковника Трепашкина.

В ГВП Михаила и в самом деле пригласили. Так он познакомился с героями недавней пресс-конференции и сам по их просьбе стал ее участником. Как отнестись к утверждениям бывших коллег о приказе убить Березовского, судить не берется. Что до самого себя, то в возможность покушения теперь верит. Ведь об угрозе товарищи по оружию сообщили не под стрекот видеокамер, на весь мир. а доверительно, без лишних свидетелей. Да и сроки намечавшейся расправы — в октябре 1997-го — вроде бы логичны: как раз к суду по иску бывшего подполковника к директору ФСБ.

К слову сказать, военный суд Московского гарнизона признал привлечение к дисциплинарной ответственности Михаила Трепашкина безосновательным.

Экс-подполковнику жаль только, что другое — уголовное — дело, начатое 1 декабря уже далекого 1995 года, закончилось не так, как он тогда планировал и предполагал. И крупные акулы в погонах отделались либо легким испугом, либо служебным разбирательством, не имеющими ничего общего с уголовной ответственностью за особо тяжкие преступления.

Игорь АНДРЕЕВ
«Литературная газета»
25 ноября 1998 года

Заказано молчать

Как отстранили от расследования перспективного уголовного дела подполковника ФСБ Михаила Трепашкина.

Если и убедила в чем-то скандальная пресс-конференция офицеров ФСБ на минувшей неделе, так в том только лишь, что неладно, пугающе неблагополучно в этом ведомстве. Не вдаваясь в дискуссию, был ли приказ убить Бориса Березовского, мы расскажем другую историю, в которой пересеклись судьбы участников сенсационного разоблачения. На наш взгляд, она наглядно свидетельствует не столько о побочных, «мокрушных» обязанностях сотрудников службы, сколько о том, почему им не дают в полной мере выполнять основные задачи по обеспечению безопасности граждан и страны.

В ЧЕЧНЕ БОИ, В МОСКВЕ — «САЛЮТ»

Путь к долгому и мучительному увольнению из ФСБ подполковник юстиции Михаил Трепашкин начал летом-осенью 1995 года, подготовив для руководства секретную справку «о деятельности чеченских преступных группировок в городе Москве». Человек обстоятельный, десять лет прослуживший в следственном отделе КГБ-МБ-ФСК-ФСБ, он и документ представил соответствующий — с именами возможных фигурантов, адресами, номерами обычных и мобильных телефонов, пейджеров. И с цифрами — суммами «навара» в рублях и долларах, регулярно получаемых чеченцами на нужды недавней и страшной войны.

Оторопь берет, сколь открыто и безбоязненно посланцы Ичкерии черпали средства для сопротивления «российскому агрессору» в стане самого врага. Золотой жилой, например, стал для них столичный гостиничный гигант «Салют», что на Ленинском проспекте, оставшийся бесхозным после ликвидации его хозяина, ВЦСПС. Со временем акционерами отеля, по сути, хозяевами, не внесшими ни рубля в уставной фонд, оказались несколько чеченцев. Их соотечественники пришли к руководству здешними ресторанами, барами, увеселительными заведениями. Несколько этажей «Салюта» заняли для проживания в столице приезжие вайнахи. Оставшиеся места сдавали другим гостям Москвы, получая с них «черным налом». За один только 1994 год, согласно справке Трепашкина, лишь «Салют» принес чеченцам около 4 миллионов долларов!

Постояльцы, в том числе вооруженные, не раз совершали в «Салюте» тяжкие преступления. Случалось, их задерживали и доставляли в местное отделение милиции. Материалы, констатирует Трепашкин, всегда брал дознаватель Имамов, который преступников сразу не задерживал, а дела прекращал с удивительной формулировкой — «в связи с невозможностью установить место их нахождения».

Картина преступной вольницы будет неполной, если не упомянуть подробно перечисленных в справке столичных товарищей по оружию; солнцевских «братков», с которыми чеченцы, враждуя, всегда договаривались о сферах влияния, а также влиятельных столичных бизнесменов с русскими фамилиями, помогавших реализовать фальшивые авизо. Не раз в документе фигурируют ссылки преступников на «крупные чины ФСБ», чье покровительство и обеспечивало безопасность чеченским и московским мафиози.

Огромные деньги принес южанам уже забытый нами сентябрьский кризис 1995 года, когда Центробанк приостановил деятельность ряда столичных банков. Чеченцы и стали «гарантами» зависших вкладов, заявляя клиентам, что те либо не получат ни копейки, либо вернут себе при помощи добродетелей 50, 30, а то и всего 20 процентов замороженных денег. Как правило, хозяева вкладов соглашались на сделку, тогда на очень короткое время создавались фирмы, и деньги через них обналичивались. От клиентов только одного РЭА-банка (филиала скандально известного «Ялос-банка») в сентябре 1995-го на войну в Чечне ушло не менее 6 миллиардов рублей...

Повторяю: емкая 9-страничная справка подполковника содержала в себе столько конкретной информации, что аналитической, а скорее, оперативно-розыскной работы хватило бы сотням сотрудников ФСБ и МВД.

Для начала Трепашкин с коллегами по ФСБ решили пресечь чеченский наезд на только-только созданный банк «Сольди», возникший на пепелище РЭА-банка.

НАЛЕТЧИКИ С ОФИЦЕРСКИМ ЭСКОРТОМ

Операции «Сольди» чеченцы попытались придать видимость законного и честного выбивания долга, оставшегося за банкирами со времен рухнувшего РЭА-банка. Вы должны нам уже потому, сказали вымогатели, что все-таки выплатили кое-каким клиентам их деньги помимо нас. А раз так — возместите потери. Про ваш дебет-кредит знаем все. Через несколько дней обналичите в долларах трехдневную выручку банка — это порядка 1,5 миллиарда рублей — приедем заберем. Ты, Шевченко, лично повинен в выплате вкладов клиентам — с тебя 30 тысяч долларов. Доставай где хочешь. А пока — вон из банка. Старшим назначаем Александрова.

Для убедительности опального Шевченко и назначенного Александрова немедленно избили. Не сами чеченцы — двое столичных подручных бандитов, так называемый молодняк, Гончаров и Акридов. Засим удалились — до назначенного дня и часа передачи денег.

В тот день засада, устроенная в банке и на подступах к нему Трепашкиным и его коллегами по ФСБ, успехом не увенчалась. Вымогатели не пришли, зато позвонили Александрову. Знаем, мол, про твои контакты с контрразведкой, ты это брось. Если и возьмут кого-то из нас, другие останутся и всех вас перестреляют. Ждите в пятницу к 16 часам.

Откуда бандиты узнали про засаду, Трепашкин так и не дознался. Подозрения были, однако лубянская проверка среди своих результатов не дала. Остерегаясь утечки информации, подполковник приготовил встречу визитеров силами считанных товарищей из своего и других управлений ФСБ.

13 вымогателей и прикрывавших их лиц 1 декабря 1995 года повязали. К изумлению оперативников, помимо чеченцев В.Новикова (как уроженец Ичкерии обзавелся русской фамилией — отдельная история) и Л.Бекаева, участниками разговора и членами «боевого охранения» оказались совершенно неожиданные лица. Вот они, поименно. Директор частного охранного предприятия К.Азизбекян, майор милиции из ОЭП ГУВД Москвы Г. Дмитриев, майор милиции из столичной ГАИ В.Павлов, старший лейтенант из УЭП ГУВД Москвы В.Угланов, прапорщик милиции И.Колесников. Все в форме, со штатным оружием, кое-кто в бронежилетах. Однако самый большой сюрприз таил в себе невооруженный, одетый в штатское человек, представившийся... полковником Генштаба Г.Голубовским! Он и в самом деле оказался начальником группы Оперативного управления ГШ.

Если задержанные милиционеры объяснили свое присутствие в банке 100-долларовой оплатой их услуг, то сугубо военный Голубовский сослался на приказ старшего по званию — генерала Генштаба Ю.Тарасенко. Чувствуя нутром следователя, какие перспективы сулит откровенность полковника, Трепашкин немедленно едет по указанному адресу и доставляет в РУОП ГУВД Москвы (куда уже свезли всех задержанных) обескураженного генерала. Консультант Генштаба, столь же шокированный происшедшим, что и полковник Голубовский, простодушно признает: да, помогаю чеченцам, за что получаю ежемесячно от 5 до 10 тысяч долларов. А вообще, откровенничает генерал, мы в этом деле пешки. Указания дают чины повыше, например, генерал-полковник Генштаба С.

Сознательно не называю фамилии многозвездного начальника, о котором обмолвился генерал Тарасенко. Уголовное дело, возбужденное тогда же, 1 декабря 1995-го, по факту вымогательства в банке «Сольди», переходило из одного ведомства в другое, и Трепашкин не знает, во всяком случае, официально не извещен, дан ли ход показаниям офицеров. Ему известно лишь, что задержанных милиционеров отпустили сразу, а военных чуть позже, после недолгого пребывания под стражей. Юридически корректный подполковник ФСБ называет высокого фигуранта в своем рапорте начальству «неустановленным генерал-полковником МО РФ».

Еще один улов оперативников в банке «Сольди» — изъятая так называемая радиозакладка-прослушка с неизвестно чьим инвентарным номером — стала вместе с признаниями военных бомбой замедленного действия, подстерегающей самого подполковника Трепашкина.

СЛУЖЕБНОЕ НЕСООТВЕТСТВИЕ

Раскручивая вместе с руоповцами задержанных, Трепашкин по цепочке выходит на пласты новой обильнейшей информации. Чеченские фигуранты и их вырвавшиеся из засады подельники, как оказалось, не только пробавляются вымогательством в Москве, но и периодически отбывают на историческую родину, где участвуют в боях в качестве полевых командиров. На их совести не только убитые в Чечне российские солдаты, но и гражданские люди в столице. В первопрестольной бандиты пользуются снятыми квартирами, гаражами-стоянками, где паркуются автомобили, оформленные на подставные лица. В ходе допросов проговариваются, что были в курсе происходящих в банке «СОЛЬДИ» дел благодаря не только радиозакладке, но и спецмашине с персоналом, из которой слушали и записывали все разговоры в учреждении. Деталь для подполковника ФСБ многозначительная, ибо немного ведомств в России, в чей арсенал входит эта баснословно дорогая «шпионская» техника. Как и радиозакладка, могущая, по оценке Трепашкина, принадлежать либо ФСБ, либо ГРУ.

Предлагая начальству разобраться с происхождением закладки, подполковник намечает целый спектр перспективных разработок, коренящихся в уже возбужденном уголовном деле. К нему стекается новая и новая информация о поставках российского оружия в Чечню. Например, из подмосковного Электрогорска с его огромными военными складами, из Болгарии, откуда самолет московской «прописки» доставил в Ингушетию оружие, переправленное затем в Чечню.

Трепашкин строит оперативные планы на будущее, еще не понимая, что ни у дела, ни у него самого этого будущего уже нет. Он получает приказ не делиться информацией с партнерами из РУОПа и не поддерживать с ними контакты. По Управлению собственной безопасности ФСБ и другим департаментам Лубянки ползут невнятные слухи о злоупотреблении «некоторыми сотрудниками служебным положением». Случайно на одном из отдельских совещаний Трепашкин узнает, что злоупотребил, в частности, он сам, самовольно взяв на операцию в банке «Сольди» своих коллег. Что, оказывается, он, как старший группы, провалил акцию, продемонстрировав непрофессионализм и несоответствие служебному положению. Подполковник пытается адресовать начальников к уголовному делу, к задержанным и арестованным, к их показаниям и добытой благодаря им информации и все больше отвлекается от борьбы с преступностью ради защиты своей офицерской чести.

С уголовным делом между тем тоже творится что-то странное. Война в Чечне в разгаре, гибнут люди, чеченцы открыто беспредельничают в Москве, а дело (обвинение арестованным так и не предъявлено) передается в Главную военную прокуратуру, в прокуратуру Москвы, в Гарнизонную военную прокуратуру. Причем последнему адресату его доставляет почта, и идут бумаги из одного конца Москвы в другой аж 21 день. Информация все продолжает поступать Трепашкину, тайком от начальства он звонит то одному, то другому следователю, говорит: берите у меня новые данные. Возьмем, отвечают, позвоним. Не звонят, будто и не нужно ничего.

В урезанном, подчищенном виде дело возвращается наконец в 3-е РУВД Москвы, и дают его следователю, который и без того ведет уже 14 самых разных уголовных дел.

В родных пока для Трепашкина стенах одно служебное разбирательство следует за другим. Меняются формулировки — злоупотребление служебным положением, например, оборачивается более мягким превышением служебных полномочий. Но остается «самовольство» подполковника, сумевшего по собственной инициативе привлечь к той операции равных ему по званию офицеров других отделов и управлений. И исчезает документальное упоминание о радиозакладке, возможно, эфэсбэшного происхождения, лично им, Трепашкиным, осмотренной в банке «Сольди».

Упершись в глухую стену, обратившись с подробнейшими рапортами сначала к директору ФСБ Барсукову, а затем к его преемнику Ковалеву, Трепашкин покидает Лубянку, чтобы возглавить следственный отдел подмосковной налоговой полиции. И подать на директора ФСБ Ковалева в суд.

«ЗА ТОБОЙ ОХОТЯТСЯ СВОИ»

Операцию в банке «Сольди» и отставку подполковника ФСБ разделяют не месяцы — годы. И все это время, помимо явного стремления руководства избавиться от Трепашкина, раздавались для офицера звоночки, значения которым он поначалу не придал. Июль 1996-го, разгар невнятных пока разбирательств о злоупотреблении. В ФСБ на самый верх поступили уже письма тогдашнего главы РУОП Москвы В. Рушайло с просьбой поощрить за операцию подполковника Трепашкина и подключить его к работе. Уже пришло на Лубянку аналогичное обращение Московской прокуратуры, а сам подполковник написал новому шефу ФСБ Ковалеву об обстоятельствах уголовного дела, его перспективах и путях реализации. Последнее письмо датировано 22 июля.

А 23-го на Трепашкина нападают несколько молодцов на двух машинах, прижавших к обочине автомобиль подполковника. Ты нас подрезал, говорят, поцарапал. И лезут в салон, где сумка с документами. Я им — удостоверение ФСБ, рассказывает Михаил, они выбивают документ из рук. Нагибаюсь за ним, удар ногой по лицу. Тогда я еще качался, в форме был и всех троих уложил. И мысли не было, что это что-то другое, не обычная дорожная ссора. Не верил тогда совершенно, что в органах прибегают к таким средствам.

На исходе того же 1996 года Трепашкина вызывают в ОВД «Царицыно». Убит подполковник ГРУ, и один из подозреваемых, по информации из ГРУ и ФСБ, — наш герой. Если бы не убийство, посмеяться бы, и только, потому что в день и час трагедии сидел Трепашкин с сослуживцами числом не менее двадцати — отмечали годовщину ВЧК — ФСБ за праздничным столом.

А позже вызывают подполковника в Службу внешней разведки и говорят: вы в курсе, что вас собирались убить? При чем тут СВР? — спрашиваю Михаила. По всей видимости, отвечает, они занимались какими-то противоправными действиями ФСБ. В общем, мало того что предупредили, но еще и сказали, что будет скоро вызов в Главную военную прокуратуру, уже возбудили там уголовное дело по заявлению офицеров ФСБ Литвиненко, Гусака и Понькина. Как они утверждают, убить им приказали и вас, подполковника Трепашкина.

В ГВП Михаила и в самом деле пригласили. Так он познакомился с героями недавней пресс-конференции и сам по их просьбе стал ее участником. Как отнестись к утверждениям бывших коллег о приказе убить Березовского, судить не берется. Что до самого себя, то в возможность покушения теперь верит. Ведь об угрозе товарищи по оружию сообщили не под стрекот видеокамер, на весь мир. а доверительно, без лишних свидетелей. Да и сроки намечавшейся расправы — в октябре 1997-го — вроде бы логичны: как раз к суду по иску бывшего подполковника к директору ФСБ.

К слову сказать, военный суд Московского гарнизона признал привлечение к дисциплинарной ответственности Михаила Трепашкина безосновательным.

Экс-подполковнику жаль только, что другое — уголовное — дело, начатое 1 декабря уже далекого 1995 года, закончилось не так, как он тогда планировал и предполагал. И крупные акулы в погонах отделались либо легким испугом, либо служебным разбирательством, не имеющими ничего общего с уголовной ответственностью за особо тяжкие преступления.

Игорь АНДРЕЕВ
«Литературная газета»
25 ноября 1998 года

ВОЖДИ-ПИСТОЛЕТЫ

НОВАЯ ГАЗЕТА | № 35–36 24 мая 2004 г.

Офицер ФСБ Трепашкин пытался разобраться, кто в Москве обеспечивает чеченских боевиков оружием, боеприпасами, деньгами и радиостанциями. После этого ему подбросили пистолет.

Московский военный суд дал бывшему офицеру ФСБ Михаилу Трепашкину четыре года. Его обвиняли в том, что он разгласил гостайну. Несколько лет хранил дома возле входной двери старые служебные бумаги, а среди канцелярских принадлежностей на книжной полке — патроны в пакетике. Все это как-то внезапно обнаружили по наводке из Управления собственной безопасности ФСБ РФ. И в качестве финального штриха, проверяя анонимный донос, в машине нашли пистолет, что, собственно, и послужило поводом для ареста.

Изъятые у бывшего офицера ФСБ документы оказались, по большей части, пыльными конспектами по марксизму-ленинизму. Официальный следственный эксперимент показал, что пистолет не мог поместиться под сиденьем автомобиля. И тогда тот, кто досматривал машину, вдруг вспомнил, что оружие выпало бог знает откуда прямо в натруженные обыском руки…

Представляя несерьезность обвинения, почти все, кто пришел на оглашение приговора, надеялись, что он будет оправдательным. В крайнем случае — условным. Даже следователи ФСБ (мне довелось с ними говорить) не верили, что может быть иначе. Но их бывшему коллеге досталось по всей строгости. Тут уж все убедились, что пистолет в его старом автомобиле возник не случайно прямо из воздуха.

Есть четыре причины, по которым руководство ФСБ не хочет видеть Михаила Трепашкина на свободе. Неизвестные сотрудники спецслужб передали нам документы и материалы, которые имеют к их бывшему коллеге самое прямое отношение. Он интересовался судьбой как минимум четырех значительных дел, одно из которых касалось лично руководителей ФСБ РФ. И постоянно напоминал им об этом.

Отчасти мы уже сообщали о непростых отношениях, которые сложились у Трепашкина с высоким начальством («Новая газета» № 96 за прошлый год): нынешний директор ФСБ генерал Патрушев был вынужден оправдываться, когда Трепашкин и другие офицеры подали в суд, протестуя против несправедливого служебного взыскания. Кроме того, именно благодаря Трепашкину Генпрокуратура РФ признала, что «генерал-полковник Патрушев Н. П., используя свои служебные полномочия, поручал навести справки» о частном должнике, чтобы с того могли взять 8 тыс. долларов… Такая просьба поступила Патрушеву от Проничева (ныне первый замдиректора ФСБ) — в то время министра безопасности Карелии…

Все это тихая прелюдия по сравнению с тем, что мы узнали теперь.

Дело оперативного учета «Братаны». Гольяновская группировка и ФСБ

Весной 1995-го Управление собственной безопасности (УСБ) ФСБ и РУОП ГУВД Москвы получили информацию о том, что члены (ныне печально известной) Гольяновской преступной группировки, занимаясь вымогательством, применяют оружие и многих уже убили. О дальнейшем из официальных репортажей о разгроме гольяновских не узнать.

Отдельные члены группировки заслужили особое внимание: это бывший сотрудник наружного наблюдения Управления КГБ СССР по Москве и Московской области Сергей А(…)* и Дмитрий С(…) — старший оперуполномоченный из центрального аппарата ФСБ РФ. На «разборках» оба c легкостью предъявляли удостоверения сотрудников госбезопасности. А иногда, чтобы скрыть свою принадлежность, — так называемые документы прикрытия, к примеру, удостоверение сотрудника МУРа. На снимаемой Дмитрием московской квартире (Открытое шоссе, д. 1, корп. …) Сергей с сообщниками хранил оружие, в том числе и то, из которого уже убивали.

Получив санкцию Мосгорсуда и прослушав телефонные разговоры сотрудника ФСБ Сергея, оперативники выяснили, что за 100 долларов в час он занимался еще и наружным наблюдением. В полной мере использовал свое служебное положение. Иногда двое суток кряду следил за «объектом». Параллельно засекли, как он покупал наркотики. Как, прикрываясь удостоверением, сопровождал в Ярославль контрабанду за 4 тыс. долларов, перегонял машины, пытался получить для кого-то разрешение на оружие…

Установили и его связь с чеченцами — один из них, некто Рамзан Д (…), жил в элитном доме в центре Москвы и приезжал на встречу с чекистом на сером джипе «Ниссан» (госномер …).

Разумеется, в Управлении собственной безопасности (УСБ) ФСБ и РУОПе друзьями решили заняться всерьез. Дмитрия хотели взять с поличным, когда он намеревался доставить оружие одному из бандитских лидеров. Но дальше дело не двинулось.

Из одного отдела УСБ ФСБ его пришлось передать в другой. 11 сентября 1995 года замначальника УСБ распорядился вернуть его обратно, а еще один начальник рангом поменьше, приписал: «Не видно, совершают ли А(…) и С(…) какие-то преступные или противоправные действия» (исходящий № 22/1-590 от 8 сентября 1995 г.). Прослушку прекратили, последние сводки «потерялись» где-то на столах у лубянских бюрократов.

Закончилось тем, что члена гольяновской группировки и по совместительству чекиста С(…) срочно и тихо уволили из ФСБ. Попутно кто-то сообщил ему о разбирательстве. Уволенный тут же лег на дно, и 14 февраля 1996 года начальник УСБ ФСБ распорядился дело прекратить. Все материалы дела «Братаны» тут же уничтожили и сняли с учета.

Киллерами, просто бандитами и чеченскими связями здесь никто не интересовался, хотя первая чеченская война в 1995 году еще не закончилась и была настолько тяжела, что в 1996-м войска пришлось выводить. А в самом надежном тылу — в центральном аппарате ФСБ РФ — творилось нечто странное. Насколько нам теперь известно, офицер Михаил Трепашкин сообщал обо всем этом рапортом своему руководству. Безрезультатно.

В 1995-м нынешний директор ФСБ генерал Николай Патрушев как раз возглавлял Управление собственной безопасности и вел себя очень скромно. Возмущенных рапортов не писал… Может быть, отчасти благодаря этой дивной терпимости судьба вознесла его резко вверх, а беспокойного Трепашкина, с его вопросами, посадила в итоге на скамью подсудимых.

Московская связь для чеченских боевиков

Еще кое-что из материалов ФСБ и ФАПСИ (Федерального агентства правительственной связи и информации): «В октябре 1996 года чеченской стороной (Удугов) прорабатывался вопрос о поставках в Грозный продовольственных товаров, в основном из Турции через Новороссийск (обратите особое внимание! — Р. Ш.) по крайне низким ценам для последующей перепродажи. Основной задачей является замкнуть на себя Дагестан, Ингушению и Ставрополье. В данном случае государству должно отойти примерно 5 процентов, остальные деньги пойдут на создание в Грозном «мусульманского рынка» с участием европейской чеченской диаспоры. Пробные партии товара должны были пойти в ноябре—декабре 1996 года…».

Разумеется, какой тут «мусульманский рынок» в Грозном — речь о банальной контрабанде и больших теневых финансовых ресурсах.

С ситуацией вокруг Новороссийска пытался разобраться депутат Юрий Щекочихин — заместитель главного редактора «Новой газеты». Он выезжал в этот город с парламентской комиссией. По его материалам в «Новой» вышло несколько публикаций: проблема заключалась в том, что Новороссийский порт контролировали чеченские группировки, а отдельные сотрудники ФСБ оказывали им покровительство.

Теперь, спустя несколько лет, к нам поступают материалы, еще раз подтверждающие, что Щекочихин был прав… Причем в наших спецслужбах, как выясняется, о новороссийских историях знали очень давно. Отдельные чиновники этих спецслужб (не самые маленькие), наверное, посмеивались над депутатской комиссией.

А Удугов примерно в то же время интенсивно общался с другим деятельным персонажем российской верховной политики — Борисом Березовским — вот простая распечатка телефонных номеров: «Удугов — Борис Березовский (095) 418-48-…», снова «Удугов — Березовский (095) 974-57-…», и снова… А еще чаще в этих телефонных распечатках встречается почему-то Санкт-Петербург.

Зачем они — злейшие враги чеченских боевиков и Березовского — все это фиксировали, не принимая ровным счетом никаких мер?

Примерно к тому же времени относится распечатка такого телефонного разговора. Беседуют люди, для конспирации обозначающие себя кличками. Некто по кличке Разведчик (Р) отчитывается перед чеченцем по кличке Гитлер (Г), последний очень требователен:

Г: «А где телефон, прямая связь, которую ты мне обещал? <…> Там, откуда я сейчас приехал…»
Р: «Я понял. <…>. Сейчас есть указания сверху от спецслужб, чтобы эту связь закрыть полностью в Грозном, то есть не использовать те станции и возможности, которые дает Москва, либо их регистрировать здесь, в Москве, то есть полностью давать данные, кто будет пользоваться и откуда, и какая организация за это дело платит. Понял?» (Получается, во время первой чеченской войны верхушка боевиков говорила через Москву, и это было сложно зафиксировать? — Р. Ш.)
Г: «Делай как хочешь то, что пообещал. И сделай быстро».
Р: «Делаем, конечно, сделаем <…>. Мы готовы все оплатить. Та связь, про которую Эдуард (? — Ред.) говорит, мы готовы сделать, не регистрируя нигде, нам это дело обещали, но это будет станция многоканальная <…>. Многоканальная спутниковая связь, морская».
Г: «Хорошо, делай. Теперь скажи мне, лысый то, что в регионе «загнул», — это, наверное, в поддержку нашего «ушастого» (имеется в виду Аслан Масхадов), (отмечено в тексте протокола прослушки. — Ред.)».
Р: «Плохо слышно, ничего не могу понять».
Г: «Ладно, я так просто спросил…».

И эта странная московская благодать тоже беспокоила офицера ФСБ Трепашкина.

Торговцы оружием

Из рапорта Трепашкина: «В 1995 году, несмотря на «прессинг» со стороны ряда руководителей УСБ, мне удалось через РУОП ГУВД Москвы изъять склад с оружием в г. Москве и реализовать материалы на бандитскую группу Царика И. П. (осужден Мосгорсудом), за что я получил медаль «За отвагу»…»

Царик Игорь Петрович, родом из Новосибирска, при помощи чеченских группировок в Москве завез крупную партию оружия и боеприпасов. Из его гаража на Волочаевской улице изъяли шесть гранатометов «Муха» в снаряженном состоянии, боевой огнемет «Шмель», три тротиловые двухсотграммовые шашки, гранаты РГД-5, снайперские винтовочные патроны, полные магазины к автоматам Калашникова, патроны для пистолетов ТТ, Макарова плюс всякую мелочь…

А поздней осенью 1996-го в Москве некто Валерий Д(…) нелегально закупил оружия, боеприпасов и раций на 3 млн 411 тыс. 500 долларов. Львиная доля отправилась к боевикам на Юг России. Часть так и осталась в Москве. По некоторым данным, все это перевозили в инкассаторских машинах. Общий список таков: АКМ — сотни штук, комплекс «Фагот» — 50 единиц, двенадцать минометов, двести пистолетов… Посредник настолько озадачился количеством стволов и патронов, что вел записи от руки (см. иллюстрацию: «рукопись»), справа — колонка цен в долларах.

Сложно поверить, что через Москву перемещались арсеналы для целых армий? Думаю, не сложнее, чем в террористов на Тверской и захват заложников на Дубровке. Во всяком случае, об арсенале Михаил Трепашкин докладывал рапортом на имя тогдашнего директора ФСБ генерал-полковника Ковалева, указывая все телефоны крупного торговца оружием. О какой-либо активности ФСБ на этот счет мы не знаем. Самого Трепашкина со всеми его наградами, благодарностями и реализованными делами руководство ФСБ к тому времени надолго вытолкнуло за штат…

Московские банки и Чечня

Из объяснительного письма Михаила Трепашкина Главному военному прокурору: летом 1995-го начальник отдела — полковник Б(…) объявил, что руководством УСБ ФСБ РФ дана команда собрать информацию о фирмах и банках, работающих под так называемой крышей чеченской оргпреступной группировки. «Обобщить информацию поручили мне. Картина вырисовывалась очень мрачная. Во-первых, после распада СССР, когда многие объекты <…> остались как бы бесхозными, члены чеченской ОПГ под дулами автоматов входили в учредители, имея большую долю в недвижимости Москвы (оформленную, в основном, на подставных лиц). Во-вторых, с целью безопасности они приняли на работу бывших сотрудников КГБ СССР, с помощью которых прикрывалась преступная деятельность. В-третьих, крупные денежные суммы из Москвы отправлялись для поддержки войны в Чечне <…>».

Мы уже говорили о том, что благодаря работе Трепашкина арестовали известного боевика Новикова Висруддина Джунаидовича по кличке Герой — о нем часто упоминали в прессе.

Напомним, этот боевик с товарищами, среди которых были сотрудники милиции и целый полковник Генштаба ВС РФ Голубовский (начальник группы оперативного управления), явились в банк «Сольди» для выбивания денег, где и были задержаны.

В «Новой» (№ 96 за прошлый год) были опубликованы эксклюзивные документы о дальнейшей судьбе Героя: Салман Радуев обменял его на трех захваченных омоновцев, подписав «акт приема-передачи…».

В группу Новикова входили несколько боевиков, воевавших при Дудаеве. После захвата один из них рассказал, что они неоднократно покупали оружие и боеприпасы в Электрогорске на больших военных складах. Там часто брали патроны к автоматам и гранаты РГД. Все это под видом крупногабаритного груза переправляли через Ингушетию в Чечню. Руководил закупками некто Лечо…

На этот счет Трепашкин отправил немало рапортов своему руководству и прокурорам: «По горячим следам планировалось задержать чеченских боевиков, а также ряд лиц, причастных к деятельности данной ОПГ, — бывшего сотрудника КГБ СССР Е(…), Р(…) (теневого коммерсанта чеченцев…), ранее судимых Акридова, Гончарова и других, которые скрылись от правоохранительных органов.

Необходимо было срочно собирать доказательства преступной деятельности <…>. Как показали свидетели — директора офисов по незаконной обналичке денег и валюты, Р(…) на две недели задержал выдачу клиентам денег и снял с касс 5 млн долларов США, с которыми намерен скрыться за границу, выехав по поддельному паспорту через Белоруссию или Литву, в сопровождении частной охраны, брата <…> и нескольких чеченцев».. Деньги Р(…) получил также в «Стайл-банке», «Новикомбанке», предположительно «Дельта-банке» и нескольких других.

Дальше Трепашкин писал: «Еще до реализации дела поступила информация о связи чеченского коммерсанта Р(…) с сотрудниками ФСБ РФ…».

Разумеется, дело очень быстро остановилось. Вот, к примеру, ответ Тверской межрайонной прокуратуры Москвы: «Установлено, что старшим следователем Московской городской военной прокуратуры Моисеенковым А. А. вынесено постановление <…> о прекращении уголовного дела в отношении полковника Генерального штаба Голубовского Г. У. <…>». То есть даже полковник Генштаба, который работал на известного чеченского боевика, большого друга Салмана Радуева, никого особо не волновал, что говорить об остальных.

А насчет закупок оружия в Электрогорске для Чечни из другой прокуратуры сообщили, что «факты не подтвердились». Логика ответа была такая: проверили военные склады (это когда уже время прошло) — недостачи оружия и боеприпасов нет.

В итоге от МВД офицер Трепашкин получил благодарность. От своих начальников — строгое взыскание, которое потом через военный суд все же признали несправедливым. Как раз на том суде в качестве свидетеля и выступал генерал Патрушев (нынешний директор ФСБ). Он целиком и полностью поддерживал справедливость сурового наказания… только не боевиков и их финансистов, а своих подчиненных.

Теперь в общих чертах понятно, почему всеми способами сажают Трепашкина, который волей-неволей приобщился к таким «секретам Родины». Если бы общество имело факты о давнем и совершенно диком трафике оружия и боеприпасов через Москву, о деньгах из Москвы в помощь боевикам, о радиосвязи все тех же боевиков через столицу и их связях в спецслужбах и Кремле, то взрывы домов и захват заложников были бы вполне предсказуемым, логичным продолжением событий.

От нас долго скрывали истинное положение вещей. Поэтому закономерные и ожидаемые последствия в виде терактов и заложников стали для общества таким шоком. С некоторым опозданием мы оказались в роли американцев после 11 сентября. Только у нас, к сожалению, нет независимой парламентской комиссии, чтобы потребовать отчета у президента, его администрации и спецслужб.

*Все фамилии, адреса и номера известны.

Роман ШЛЕЙНОВ
24.05.2004

Борца с чеченским бандитизмом заставили уволиться из ФСБ

Беспрецедентный судебный процесс завершился в военном суде Московского гарнизона. Прослуживший 20 лет в органах госбезопасности подполковник Михаил Трепашкин судился с руководством ФСБ, обвинившим его в провале операции по задержанию особо опасной чеченской банды. Причем эту операцию, проходившую в разгар боевых действий в Чечне, Трепашкин провел успешно, обезвредив группировку, поставлявшую руководству Чечни средства на ведение войны. "Но я не угодил руководству ФСБ. Лично - Николаю Ковалеву",- заявил подполковник ФСБ. С подробностями - обозреватель Ъ ЕКАТЕРИНА Ъ-ЗАПОДИНСКАЯ.

Михаил Трепашкин в 1980-е - начале 1990-х годов расследовал дела о незаконном вывозе произведений искусства за пределы СССР. Доводил до суда громкие дела контрабандистов, которые похищали и переправляли за границу старинные иконы и антиквариат. Одно из них - рассмотренное в 1987 году Верховным судом РФ дело преступной группы Сергея Скоторенко, к контрабандным операциям которой были причастны восемь послов, поименно названных следствием. После ликвидации в конце 1993 года следственного аппарата в органах госбезопасности перешел на оперативную работу. Участвовал в разоблачении группировки армянских диверсантов, совершавших взрывы в бакинском метро и на железной дороге в Дагестане, которые преследовали цель втянуть Россию в конфликт с Азербайджаном на стороне Армении. За успех этой операции досрочно получил звание подполковника. Банк заставили "полгода поработать на Чечню".

С лета 1995 года Михаил Трепашкин, переведенный на работу в отдел физической защиты управления собственной безопасности ФСБ, начал по распоряжению начальника отдела полковника Балдина собирать информацию о деятельности чеченской преступной группировки в Москве. В ФСБ знали, что именно из Москвы поступали в Чечню миллиардные суммы, необходимые дудаевцам для ведения войны. Чеченские бандиты добывали деньги рэкетом, хищениями товара у коммерческих структур, подделкой векселей. Среди криминальных услуг чеченской группировки были поборы с клиентов банков, деятельность которых приостанавливалась Центробанком. Клиенты получали лишь 10% причитающихся им денег, а остальная их часть шла в чеченский "общак".

По итогам сбора информации о чеченской группировке Трепашкин подготовил справку, в которой предлагалось, в частности, пресечь преступную деятельность банды чеченца-дудаевца Висруди Новикова (прозвище Герой). На справке начальник отдела наложил резолюцию о том, что он согласен с предложенными мероприятиями, назначает Трепашкина старшим и дает ему указание создать опергруппу и подготовить план опермероприятий.

А три недели спустя Трепашкин получил информацию о том, что группировка Новикова решила подмять под себя банк "Сольди". Требования бандитов к банкирам были следующими: 1,5 млрд руб. с банка, $30 тыс. c одного из его руководящих сотрудников, а также "полгода работы банка на Чечню". Вымогатели не случайно выбрали этот банк: купившие его недавно люди раньше работали в фирмах под чеченской криминальной "крышей". Герою покровительствовал Генштаб.

Операцию по задержанию вымогателей сотрудники ФСБ запланировали на 29 ноября 1995 года. Но в этот день чеченцы в банк не приехали. Они позвонили туда и сообщили, что им известно о готовящейся против них операции. Кто сдал сотрудников госбезопасности, до сих пор неизвестно. Позже в офисе банка нашли так называемую радиозакладку - прослушивающее устройство, установленное, по всей видимости, охраной банка, которая была связана с бандитами.

Операцию перенесли на два дня. 1 декабря офицеры ФСБ совместно с коллегами из московского РУОПа задержали в банке "Сольди" с поличным членов чеченской группировки Висруди Новикова, Ламина Бакаева, а также Германа Лаврова - руководителя группировки "молодняка", прислуживающего чеченцам. Бандитов сопровождали полковник Генштаба и несколько вооруженных офицеров милиции.

Полковник Генштаба, будучи допрошенным, не стал скрывать, что его послал на помощь чеченцам генерал-майор из академии Генштаба. Тот же при допросе признался, что за помощь, которую он оказывал чеченской банде, Герой ежемесячно выплачивал ему по $5-10 тыс.

Однако уголовные дела против высокопоставленных военных и связанных с бандой милиционеров закрыли "за недоказанностью их вины". А арестованные бандиты были приговорены Тверским судом Москвы к различным срокам заключения. Руководителя операции обезоружили.


Логично было ждать, что за разоблачение опасной банды Трепашкин вновь получит очередное звание. Начальник РУОП Москвы Владимир Рушайло написал в ФСБ, что участвовавшие в этой операции сотрудники госбезопасности достойны поощрения. Но тогдашнее руководство ФСБ расценило итоги операции иначе. 8 февраля 1996 года был издан секретный приказ за подписью директора ФСБ Михаила Барсукова, объявившего Трепашкину о неполном служебном соответствии "за злоупотребление служебным положением, выразившемся в несанкционированном выезде для задержания чеченцев и провале операции".

Пришедший на смену Барсукову (уволенному президентом 20 июня 1996 года) директор ФСБ Николай Ковалев отказался удовлетворить жалобу Трепашкина и отменить оскорбивший его приказ. Позже Михаил Трепашкин написал генпрокурору Юрию Скуратову о том, что, по его конфиденциальной информации, именно Ковалев дал указание найти компромат на Трепашкина для его увольнения: "В ходе работы по сигналам и делам оперучета я зацепил его знакомых". Впрочем, Трепашкин сразу же оговорился, что лишен возможности проверить эту информацию, так как в связи с проводимым в отношении него служебным разбирательством его отлучили от оперативной работы.

Приказ Барсукова в срочном порядке был разослан по всей России и доведен до сведения личного состава подразделений. С ярлыком "неполное служебное соответствие" Трепашкин уже не имел права выезжать с оружием на боевые операции и носить его при себе. Подполковнику пришлось сдать пистолет, несмотря на угрозы физической расправы со стороны чеченцев.

Девять месяцев Трепашкин находился за штатом. После этого его вынудили написать заявление об увольнении "по организационно-штатным изменениям", пообещав в противном случае лишить всех полагающихся льгот. 8 мая 1997 года его уволили.

Но Трепашкин не смирился: он подал в суд жалобу о признании незаконным приказа о "провале операции". "Чью операцию я сорвал,- говорил он на суде,- если я был одним из ее руководителей и она была доведена именно мною до конца - чеченские вымогатели были арестованы". С помощью документов и свидетелей (бывших и нынешних сотрудников ФСБ) Трепашкину удалось опровергнуть на суде главный довод, содержащийся в приказе,- утверждение, что он действовал самовольно, без ведома и санкции руководства. Более того, Михаил Трепашкин убеждал суд в том, что после успешного начала операции блокирование его работы руководителями ФСБ позволило многим преступникам уйти от ответственности (некоторые боевики, имеющие отношение к банде Героя, до сих пор находятся в розыске, хотя открыто живут дома). Судья угодил всем.

Между тем родное ведомство Трепашкина прилагало максимум усилий, чтобы найти на него хоть какой-нибудь компромат и тем самым оправдать увольнение. В ходе служебного разбирательства на него "повесили" недействующую ныне ст. 88 УК (незаконные валютные операции), обвинив в посредничестве при займе валюты у одного знакомого.

В июне 1997 года уволенный Трепашкин был приглашен на беседу к директору ФСБ Николаю Ковалеву. Тот предъявил ему претензии в самовольном направлении в банк "Сольди" еще до начала той самой операции трех офицеров ФСБ, которых чеченцы, по его словам, могли сделать заложниками. "Ковалев мне дал понять,- вспоминает ту встречу Трепашкин,- что наказание все равно останется, но только формулировка приказа будет другая - 'за упущения в оперативной работе'".

Трепашкин с этим не согласился и продолжил судиться с директором ФСБ. Представители Ковалева на суде как могли отстаивали честь ведомственного мундира. Они заявили, что отдел, в котором служил Трепашкин, "по своему предназначению не должен был заниматься реализацией подобной оперативной информации". По их словам, в ходе операции Трепашкин "действовал профессионально неграмотно, чем поставил ее под угрозу срыва, а задержание вымогателей 1 декабря 1995 года является случайностью".

Но военный суд Московского гарнизона под председательством майора юстиции Сергея Седова, опросив многочисленных свидетелей и изучив материалы служебного разбирательства, признал, что Трепашкин привлечен к дисциплинарной ответственности "без достаточных оснований". Как установил суд, Трепашкин получил команду на проведение операции от начальника отдела, и поэтому "необоснованно обвинять" его в превышении служебных полномочий.

Впрочем, приказ директора ФСБ так и не был отменен судом - по формальной причине пропуска срока исковой давности. Но Михаил Трепашкин и такое решение суда считает выигрышем: "Судья испытывал сильное давление, и тем не менее он восстановил справедливость, что делает ему честь".

И, наконец, последнее: дело у директора ФСБ выиграл не отставной пенсионер госбезопасности, а начальник следственного отдела налоговой полиции Московской области Михаил Трепашкин. Именно в налоговой полиции нашли приложение своему опыту многие сотрудники ФСБ, ставшие по разным причинам неугодными своему бывшему руководству.

Старший консультант центра общественных связей ФСБ полковник Игорь Устякин заявил, что Федеральная служба безопасности обжаловать решение суда не будет. Более того, руководство службы считает, что Трепашкин проиграл суд. По словам представителя ЦОС ФСБ, Михаилу Трепашкину "предлагалась должность в следственном управлении ФСБ, соответствующая его опыту и образованию, однако он отказался, и тем не менее стал работать в следственном подразделении налоговой полиции". "Судя по всему,- заметил полковник Устякин,- у него там недостаточная загрузка, если он находит время на судебную тяжбу".

Екатерина ЗАПОДИНСКАЯ
«КОММЕРСАНТ» от 08.04.1998

ГЕНШТАБ ПОМОГАЛ ДУДАЕВСКОЙ МАФИИ ВО ВРЕМЯ ВОЙНЫ В ЧЕЧНЕ

Как только подполковник-чекист Михаил Трепашкин приблизился к этому выводу, он стал чужим среди своих.

ИЗ ДОСЬЕ «КП»

Михаил Трепашкин — сотрудник Управления собственной безопасности ФСБ. Стаж службы в органах — двадцать лет, половина из них на следственной работе. Досрочное звание подполковника юстиции получил за раскрытие дела по армянским террористам. В 1995 году награжден медалью «За отвагу». В личном деле ни одного взыскания.

1 декабря 1995 года московские руоповцы в связке с чекистами Управления собственной безопасности ФСБ «провели комплекс мероприятий» по пресечению преступной группировки чеченцев Героя и Исы. А через два месяца директор ФСБ подписал приказ № 034 «О фактах злоупотребления служебным положением». Активного разработчика и участника операции Трепашкина вывели за штат, лишили оружия и льгот, объявили о его неполном соответствии должности.

Это была более чем нерядовая операция. Сотрудник ФСБ получил информацию: группа чеченцев в обмен на «крышу» выбивает из банков и фирм средства на ведение войны. Трепашкин, как и положено, составил подробную справку. В ней упоминался и некий Мерза Булад, который координировал деятельность чеченских фирм в Москве и поддерживал связь с «каким-то крупным чином» ФСБ.

Резолюция начальника на справке: «С мероприятиями согласен. Подготовьте предложение по проверке и реализации добытой информации совместно с заинтересованными подразделениями. Из числа сотрудников создайте оперативную группу. Старший т. Трепашкин. Представьте план...»

Окрыленный Трепашкин взялся за дело. 1 декабря 1995 года бандитов, которые совершили налет на коммерческий банк «Сольди», ждала засада.

Она принесла поразительные результаты. В ловушку помимо бандитов попали их пособники — ответственные сотрудники Министерства обороны, Генерального штаба, Министерства внутренних дел РФ. След отчетливо потянулся на Лубянку...


Из отчета об операции 1 декабря 1995 года

«В служебном помещении КБ «Сольди» при вымогательстве 1,5 млрд рублей и 30 000 долларов были задержаны члены чеченской ОПГ (оргпреступной группировки. — Ред.) Новиков, Бекаев, а также Азизбекян — руководитель охранного предприятия «Кобра-9», начальник группы Генерального штаба полковник Голубовский, оперуполномоченный ОБПСЭ ГУВД АМО старший лейтенант милиции Угланов, который прибыл в офис с табельным оружием и в бронежилете.

Из числа лиц, осуществлявших прикрытие вымогателей на входе в банк, были задержаны члены ОПГ Ханшев и Айтупаев, а также сотрудники МВД РФ старший оперуполномоченный ОЭП ГУВД Москвы майор милиции Дмитриев, инспектор отдела ГАИ майор милиции Павлов (оба вооружены пистолетами ПМ) и прапорщик милиции Колесников.

Во время допросов установлено, что существенную помощь в решении вопросов криминального порядка для данной ОПГ оказывал консультант академии Генштаба генерал-майор Тарасенко, которому Герой ежемесячно выплачивал по 5-10 тысяч долларов. Будучи допрошенным по делу, Тарасенко признал факты получения в течение четырех месяцев денежных вознаграждений не только от Новикова, но и от Азизбекяна, а также то, что он направлял на помощь чеченской ОПГ военнослужащих Генштаба и сотрудников милиции. По имеющейся информации, Тарасенко за аналогичные действия вручал часть чеченских денежных вознаграждений неустановленному генерал-полковнику Министерства обороны РФ и полковнику МВД РФ».

В тот же день было возбуждено уголовное дело по части 5 ст. 148 УК РФ (вымогательство). После чего служебная комиссия и вынесла вердикт: Трепашкин виновен в... провале (?!) операции. Поскольку «самовольно взял нескольких сотрудников ФСБ для задержания чеченских вымогателей в банке».

За первой комиссией последовала вторая, третья — разбирательство не закончено по сей день. За Трепашкиным установлено оперативно-техническое наблюдение, опрашиваются соседи — позарез нужен любой компромат на неугомонного подполковника.

Но для чего? Чьи интересы мог задеть сотрудник ФСБ в родном ведомстве?

Характерная деталь: в банке «Сольди» был обнаружен «жучок» — радиозакладка с инвентарным номером, относящаяся, судя по всему, к штатной технике ФСБ. Находка могла стать ключом к разгадке многих тайн. В том числе и самой главной: был ли причастен к группе вымогателей кто-то из сотрудников ФСБ?

Но доклад Трепашкина, как и обращение к тогдашнему директору службы безопасности Михаилу Барсукову, ушли в песок.

Михаил обращается с личным рапортом к нынешнему директору ФСБ Николаю Ковалеву: «Уже более года меня по заказу криминальных элементов «прессуют», в том числе при помощи бывших и действующих сотрудников ФСБ, не позволяя добросовестно исполнять служебный долг — бороться с преступностью».

Нет ответа.

Трепашкин пишет в Управление по надзору за исполнением законов о федеральной безопасности Генпрокуратуры: «За принципиальную позицию в борьбе с организованной преступностью и причастность к преступным группировкам некоторых сотрудников ФСБ, МВД и МО меня шельмуют, необоснованно блокируют работу по оперативным и уголовным делам, фальсифицируют документы в целях проведения в отношении меня оперативно-разыскных мероприятий».

Жалобу переправляют в... Управление кадров ФСБ.

Трепашкин не сразу понял, что его элементарно «блокируют». Причем свои. Возможно, и сам того не желая, подполковник коснулся тайных нитей, связывающих оргпреступность со спецслужбами. Михаил окончательно убедился в этом, когда к нему на «разборки» пришли «братаны». Пришли на объект ФСБ, куда допуск посторонним не просто воспрещен — невозможен! Кто их пропустил?

Михаил Трепашкин знает многое. Несколько лет назад он получил информацию о поставках в Москву крупной партии пистолетов «Макаров» и «ТТ». Однако работа по информации была запрещена, а Трепашкину еще тогда предложили уволиться из органов — по ложному доносу. Руководство УСБ блокировало и расследование, которое Михаил вел по делу «Братаны» (имелась информация о наличии оружия у ряда «интересных» лиц в Москве, о чеченском складе боеприпасов в подмосковной Загорянке). Отстраненный от работы подполковник располагал информацией об изготовлении мин дистанционного подрыва...

Кому так мешает инициативный, хваткий чекист?


Уже девять месяцев Трепашкин не у дел. Чем закончится его противостояние со своим начальством — неизвестно. Как опытный юрист Михаил строит защиту своей чести и достоинства с позиций законности. Но механизм его родной «конторы» ломал и не таких правдоискателей.

Тем более что Трепашкин вынес из избы не сор — мину, способную взорвать многие высокие кабинеты могущественного ведомства.

Виктор СОКИРКО
13.05.97
«Комсомольская правда», Москва

Агенты хотели, чтобы я предал Литвиненко

Подполковник Михаил Трепашкин утверждает, что российские спецслужбы задумали убить Литвиненко несколько лет назад.

Отставной офицер российской разведки сообщил, что его бывший коллега трижды пытался привлечь его к участию в санкционированной государством операции "по уничтожению" Александра Литвиненко, агента, убитого в прошлом году в Лондоне радиоактивным полонием-210.

Подполковник Михаил Трепашкин, вошедший в конфликт с сотрудниками Федеральной службы безопасности (бывшего КГБ), был выпущен на свободу на прошлой неделе, просидев четыре года в тюрьме по обвинению, которое он считает политически мотивированным. В интервью Sunday Times он заявил, что впервые - в сентябре 2002 г. - с ним на эту тему заговорил бывший коллега Литвиненко по имени Виктор.

Виктор сказал, что его уволили из ФСБ, а затем вновь приняли на работу в контрразведывательное подразделение. Он знал, что Трепашкин регулярно общается с бежавшим в Лондон Литвиненко и работает на Бориса Березовского, изгнанного магната и открытого критика президента Владимира Путина.

"Виктор сказал мне, что была создана очень серьезная группа, призванная раз и навсегда решить все дела, связанные с Литвиненко и Березовским", - заявил Трепашкин в первом интервью западной прессе после своего освобождения.

"Он хотел, чтобы я помог ему выследить родственника Литвиненко, живущего в Москве. Я подозревал, что он замышляет что-то гнусное для оказания давления на Литвиненко".

"С ума сошел? - говорю я. - Хочешь заказать мне убийство? Забудь об этом".

Пятидесятилетний Трепашкин согласился сделать официальное заявление, обосновывающее его заявление в Европейский суд по правам человека в поддержку вдовы Литвиненко Марины, которая стремится вынудить российские власти взять на себя ответственность за убийство ее мужа. Можно с уверенностью сказать, что этот шаг вызовет еще больший гнев ФСБ и приведет к дальнейшему обострению отношений России с Западом.

Трепашкин утверждает, что российские спецслужбы задумали убить Литвиненко несколько лет назад. Он говорит, что через два месяца после сентябрьской встречи Виктор вновь вышел на него.

На этот раз Виктор сказал ему, что ФСБ намерена заставить замолчать как Литвиненко, так и Юрия Фельштинского, российского историка, живущего в Америке. Фельштинский помогал Литвиненко в написании вызвавшей много споров книги, в которой они заявляют, что ФСБ стояла за волной взрывов в жилых домах в 1999 г., которые унесли жизни 300 человек и стали поводом для вторжения в Чечню.

"Он сказал мне, что в Бостон, где жил Фельштинский, была направлена специальная группа для ведения слежки, - вспоминает Трепашкин. - У меня сложилось четкое впечатление, что все серьезно, и ФСБ готовит что-то против обоих. Я предупредил Литвиненко об этом, и он отнесся к этому очень серьезно".

В третий раз Виктор попросил встретиться с ним в начале 2003 г., когда Трепашкин помогал независимой комиссии, расследовавшей обвинения в причастности ФСБ к взрывам жилых домов.

На этот раз Виктор заявил, что представляемые им люди из ФСБ хотят, чтобы Трепашкин отправился в Лондон и встретился с Литвиненко в гостинице. "Он сказал, что все, что я должен сделать, - это связаться с ним, чтобы другие агенты могли выйти на него и установить круглосуточное наблюдение".

Трепашкин получал угрозы с требованием прекратить расследование взрывов 1999 г., а Виктор намекал на то, что, если он согласится на сотрудничество, то ему будет гарантирована безопасность.

Трепашкин подал заявление на британскую визу, но сказал, что, как друг, должен будет предупредить Литвиненко об опасности. В итоге в получении визы ему было отказано. Литвиненко умер в прошлом году, по всей видимости, после того, как выпил чай с подмешанным в него полонием в лондонской гостинице, где он встречался с еще одним бывшим офицером ФСБ Андреем Луговым.

"Все, что говорил мне Виктор, встало на свои места, когда я услышал, что Литвиненко отравлен, - говорит Трепашкин. - С самого начала я не сомневался в том, что за убийством стоит ФСБ, и я понял, что Виктор не блефовал".

"Провести это без помощи государственных структур было невозможно. Литвиненко был убит из мести и для того, чтобы показать: никто из очернивших ФСБ не может думать, что он в безопасности, куда бы он ни убежал".

В ФСБ отрицают какую-либо причастность к гибели Литвиненко. Там говорят, что он занимался борьбой с организованной преступностью, не имел доступа к государственной тайне и был слишком мелкой рыбешкой, чтобы ради него проводить такую операцию. Но заявление Трепашкина, которое нельзя назвать убедительным доказательством причастности ФСБ, ставит под вопрос утверждения о том, что бывшие коллеги Литвиненко о нем забыли.

Так, по словам Трепашкина, Виктор презирал Литвиненко. Он осуждал своего бывшего коллегу за то, что тот уговорил его принять участие в пресс-конференции в 1998 г., на которой Литвиненко и несколько его сослуживцев обвинили руководство ФСБ в вымогательстве и организации заказных убийств.

Вскоре после этого Литвиненко был взят под стражу, а Виктор потерял работу. По словам Трепашкина, Виктор требовал от Литвиненко компенсацию в размере 20 000 фунтов.

Трепашкин заявил, что Виктор и некоторые действующие офицеры ФСБ были обеспокоены слухами о том, что Литвиненко намерен написать еще одну книгу об их причастности к ряду убийств.

Трепашкин уволился из ФСБ после того, как заявил, что ему не позволили провести расследование предполагаемого сговора между высшими чинами спецслужб и чеченскими боевиками.

Литвиненко и другие офицеры говорили, что им было поручено убить Трепашкина. Но они предупредили его об этом и пригласили его к участию в пресс-конференции.

Два года спустя, когда Литвиненко был в Лондоне, Трепашкин, ставший адвокатом, согласился представлять интересы родственников женщины, погибшей в одном из взорванных домов.

Он начал расследование этих взрывов. Кремль возложил, ответственность за них на чеченских террористов, но некоторые представители оппозиции подозревали, что за ними могло стоять государство. Занимаясь этим делом, он вновь вошел в контакт с Литвиненко. Они часто говорили по телефону, обменивались информацией и, наконец, подружились.

"Мне стало ясно что со взрывами связана какая-то очень темная история, - вспоминает Трепашкин. - Я пришел к выводу, что за ними стояли спецслужбы".

Когда милиция опубликовала фоторобот человека, который, как утверждалось, снимал подвал, использованный для подрыва дома, Трепашкин опознал в нем некоего Владимира Романовича, тесно связанного с ФСБ. Его поддержали еще два свидетеля.

Трепашкин заявил, что после того, как он высказал свое предположение, был сделан новый фоторобот. Считается, что сам Романович через несколько месяцев после взрывов был сбит на Кипре машиной, водитель которой скрылся.

Кроме того, Трепашкин беседовал с человеком, сдававшим в аренду подвал московского дома, в котором взорвалась бомба. Он заявил, что ФСБ оказала на него давление с тем, чтобы он назвал арендатором чеченца.

Независимо от того, справедливы его обвинения или нет, можно практически не сомневаться в том, что бывшие начальники Трепашкина из ФСБ восприняли это как знак, что его нужно заставить замолчать.

В октябре 2003 г., за неделю до того, как Трепашкин должен был представить суду некоторые свои находки по процессу человека, обвиняемого в организации одного из взрывов, он был арестован по подозрению в нелегальном хранении оружия. Трепашкина приговорили к двум годам лишения свободы за разглашение государственной тайны - от делал копии материалов ФСБ.

Трепашкин, объявленный организацией Amnesty International политзаключенным, заявил, что улики против него сфальсифицированы. "Они меня арестовали, потому что ФСБ хотела положить конец моему расследованию", - говорит он.

Трепашкин, отец пятерых детей провел семь месяцев своего четырехлетнего тюремного заключения в одиночной камере. В нарушение тюремного распорядка на протяжении всего срока заключения ему не разрешали смотреть телевизор, слушать радио и читать газеты. Два года ему запрещали свидания с семьей, и он несколько раз объявлял голодовку.

Его держали в крошечной двухместной камере и разрешали гулять всего полчаса в день по дворику, покрытому решеткой и защитным покрытием, не пропускающим солнечный свет. Его лицо было мертвенно-бледного цвета и, говоря, он тяжело дышал.

"Однажды, в самые морозы, меня поместили на пару дней в одиночку в качестве наказания за то, что я написал жалобу, - вспоминает Трепашкин. - На улице температура опускалась до -35 градусов. Стены камеры были покрыты льдом".

"Мне часто угрожали, и порой мне казалось, что живым я оттуда не выйду, но они меня не сломили. И замолчать не заставили. Я считаю своим долгом продолжать говорить то, что думаю, даже если я не буду чувствовать себя в безопасности".

Источник - "The Times", Великобритания

Переведено ИноСМИ.Ru

КО МНЕ НЕЗАКОННО ПРИМЕНЕН «ПЕРСОНАЛЬНЫЙ» СПЕЦНАРЯД

«Персональный спецнаряд» – понятие, не предусмотренное федеральными законами России. Но в реальной жизни они используются по отношению к тем осужденным, которые попали в места лишения свободы по специально сфабрикованным делам, в том числе сварганенным по политическим мотивам. Попал под действие незаконного «персонального спецнаряда» и я. Попал потому, что уголовное дело в отношении меня Главной военной прокуратурой, военными судьями и некоторыми продажными чинами ФСБ РФ сфабриковано чисто бандитским способом. А чтобы это не вскрылось, во ФСИН России было направлено письмо с фальшивой информацией, чтобы меня подвергнуть «персональному спецнаряду». Первый заместитель директора ФСИН РФ Краев В.К. (уволенный когда-то с должности начальника Свердловского УВД в связи с подозрениями в криминальных связях с так называемой «уралмашевской ОПГ») по просьбе военных чинов и подписал для применения ко мне «персональный спецнаряд» за № 10/12/1 – 1386 от 26 мая 2005 года, заслав меня за 2.200 км от места жительства, в нарушение требований ст. 73 Уголовно-исполнительного кодекса РФ, запрещавшего направление в отдалённые от постоянного места проживания субъекты Российской Федерации.

Мне удалось разыскать приказ Минюста России, где указывается, что персональный спецнаряд может быть применен к следующим категориям осуждённых:

а) к террористам,

б) к изменникам Родины,

в) к лидерам организованных преступных группировок.

Но я ни к одной из данных категорий не отношусь.

Других нормативных актов, даже подобных явно незаконному упомянутому приказу МЮ РФ, я не отыскал.

Когда я начал оспаривать незаконность направления меня за 2.200 км от семьи и маленьких детей, что показывает явный фашизм ФСИН РФ, местные, свердловские органы (прокуратуры и ГУ ФСИН), понимая незаконность такого направления (я один из ЦФО, СЗФО, ЮФО оказался в Свердловском крае на т.н. «участке колонии-поселения» при ФГУ ИК-13), сразу сослались на наличие в отношении меня «персонального спецнаряда». А вот чиновники Центра, т.е. из Центрального аппарата ФСИН России, замаскировали свои противозаконные решения «отсутствием мест в колониях-поселениях всех областей России, находящихся ближе 2.000 км к Москве»!? Они маскировали применение ко мне «персонального спецнаряда», ибо понимали, что совершили этим явное превышение должностных полномочий, вызвавшее тяжкие последствия, т.е. тяжкое преступление. Так что же такое «персональный спецнаряд»?

Ещё обучаясь в Высшей школе КГБ СССР и изучая историю органов госбезопасности Советского Союза, я встречался с таким явлением в 30-е – 40-е годы в сталинском НКВД, как применение «спецнаряда» к особо неугодным осуждённым. Это была своеобразная «путёвка в одну сторону». И такие осуждённые из мест лишения свободы уже не возвращались. «Спецнарядом» они объявлялись от имени государства вне закона. В лагерях их, как правило, расстреливали по ложным доносам (якобы «ругал товарища Сталина», рассказывал политически вредные анекдоты и т.п.). Доносчики за ложь поощрялись. И это помогало им выйти на свободу.

Применялся «персональный спецнаряд» и в брежневские времена в КГБ СССР. Тоже в отношении особо неугодных. Я приведу конкретный пример. Уже работая следователем в Следотделе КГБ СССР в Лефортове и занимаясь расследованием уголовных дел по незаконному вывозу за границу старинных икон и других предметов религиозного культа, представляющих историческую и культурную значимость, мне нужно было в середине 80-х годов допросить некоего Резниченко Виталия. Он являлся очень важным свидетелем по крупной контрабандной международной группе. Я установил, что он был осуждён за покушение на контрабанду икон и был направлен для отбывания наказания в Джезказган. Прочитав проверку о судимости и месте отбывания наказания, я очень удивился, что Резниченко за один эпизод покушения получил 9 лет лишения свободы, в то время, как другие за подобные деяния получали не более четырёх лет.

Ещё больше я удивился и возмутился, когда органами исполнения наказания было отказано в этапировании Резниченко в СИЗО г. Москвы. Постановление об этом направлялось из Центрального аппарата – следотдела КГБ СССР. Резниченко был необходим для проведения с его участием ряда следственных действий по очень важному групповому уголовному делу! И вдруг… отказ. Такого у нас не случалось. В чём причина отказа? Я через оперработников 10-го отдела Второго главного управления (ВГУ) КГБ СССР узнал, что к Резниченко применён «персональный спецнаряд» (за отказ сотрудничать с органами КГБ СССР), по которому он направлен чистить шахты в местах проведения подземных ядерных взрывов. Обидевшиеся за отказ от сотрудничества начальники КГБ СССР твёрдо заявили, что Резниченко нельзя никуда переводить и этапировать даже на время. «Он должен там сдохнуть!» – таков был ответ на мою просьбу.

Чуть позже я столкнулся ещё с подобными случаями. Расправа над неугодными производилась на основании секретных приказов. Официальных законов, в силу их щепетильности, на сей счёт не имелось.

Я считал, что после распада СССР и упразднения КГБ, после начала демократизации российского уголовно-исполнительного законодательства и ориентирования его на общепринятые нормы международного права, уйдут в прошлое, канут в Лету изуверские расправы над неугодными осуждёнными по «персональным спецнарядам». Но они возродились в путинской России. И такой «персональный спецнаряд» применили ко мне как неугодному нынешним властям. По нему меня не только разлучили на долгие годы с маленькими детьми, оставив их безотцовщиной, но и поместили в условия, явно угрожающие моей жизни и здоровью. Подвергли пыткам, издевательствам и психологическому прессингу. Как и в случае с Резниченко, мне было твёрдо заявлено: «Инвалидом сделаем». Я объявлен вне закона. Даже Свердловский областной суд оказался задействованным в необоснованных преследованиях и прессинге!

И мне очень хотелось бы, чтобы российская общественность, правозащитники повели борьбу с таким позорным для человеческого, цивилизованного общества явлением и сказали решительное «Нет!» внесудебным расправам, помимо приговоров суда.

М.И. Трепашкин.

25 октября 2007 года.